Веле ШТЫЛВЕЛД: ДУБЛИКАТОР ВСЕЛЕННОЙ, НФ-рассказ

Посвящается хиппи ХХ века…

1.

Гравитолёт «Трансметаллика» достался Сорнику по случаю. Кто-то явно спешил улизнуть от галактической инспекции по вопросам планетарной экологии, а посему не до торгов было. Быстро ударили по рукам, взяли недорого – каких-то пару сотен космокредиток – и поминай как звали…

Планета на звёздных атласах числилась под номером HR (Home Relictive) – 18325687-бис, а местные старатели нарекли эту реликтовую развалину Армагеддон-18. И точно пламя не одного Армагеддона сожгло эту планету. Но и это было не всё. На её орбитах было скопище давно отвоевавших своё безобразно рухлядных космоэскадрилий, которыми были забиты и все ближние да и дальние подступы к …627-бис, как её презрительно обзывали некоторые умники, прибавляя – «столько же чертей вам под вот!..»

А этим «вот!..» у кого что и было, а у кого и вовсе ничего не было. Какой-то миллиард потомков первопроходцев жил в металлических джунглях бесконечно планетарного мегаполиса под весьма сомнительным – бурым от абрисов всяких железяк над низким горизонтом – светилом.

Гравитолёт же был на этой планете последний. Его даже и называли «фигвамом», на что и Шарик с Матроскиным из деревни Простоквашино наверняка бы обиделись. Так что стоял «фигвам Металлика» на приколе и никому душу не радовал.

А между тем, из космоса на планетку то и время самопроизвольно обрывался и сбрасывался металлолом, на который реагировали либо как на кару Господню – когда сие убивало, либо как на дар Провидения – когда все оставались живы, а в груде вновь явленного металлолома обнаруживались либо иридиевые, либо кадмиевые стержни. О, вот это уже было дело!

Стержни были планетарной валютой: их свозили в единственную на планете ядерную топку, и тогда везунчикам гнали по трубам и тепло, и синтетическую пищу, и даже подключали к некому подобию кабельного телевидения, рецепторные раздражители которого без особого труда тут же вживлялись в мозг, и у счастливцев начиналась самая настоящая житуха-веселуха…

«Вместе нас немало, всем набьём седало»… – страстно речетативили они. Но радость длилась недолго. Проходило время, и фортуна отворачивалась от них, тыча злосчастным кукиш на долгие годы… И тогда они нищенствовали безоглядно! И довольствовались сим, как и надлежит скорбным звёздным скитальцам…

Однако только не Сорник. Он прибыл сюда не затем, чтобы в столь отдаленной дыре галактики жить на свалке истории. Он прибыл сюда с мечтой о новой Земле. Нет, безусловно, планета …627-бис мало походила на Рай, но он прибыл создать здесь Эдем…

2.

…Колонии пирамидоидов возникли на планете внезапно. Теоретически, ОНИ несколько тысячелетий сосуществовали со звёздными скитальцами прочих рас расселения, но на них никто прежде не обращал никакого внимания. Ну, вы только подумайте, какие ассоциации станут вызывать у вас на свалке металлолома какие-нибудь небольшие сплошь металлические пирамидки? Стоят – да и пусть стоят…

Да только странное дело – стоит проложить на планете хоть какое-нибудь мало-мальское шоссе-автостраду, как тут же её самым непредсказуемым образом перерезают колонии этих настырных пирамидоидов. Прежде их просто окапывали, но они вновь являлись, будто вживлялись в шоссе, затем начинали клонироваться и захватывать всё пространство дорожного полотна.

Правда, на это порой уходило несколько лет, но даже этого времени хватало, чтобы возненавидеть столь странных разрушителей, хотя и бороться с ними многочисленные общины самых невероятных звёздных рас были просто бессильны. Вот тогда и принялись местные умники изучать поведение этих разрушителей планетарного трафика, который, в конце концов, и привел планету конфликтам и гравитолётам…

Каждой расе казалось, что это их соседи столь намеренно разрушают дороги. Дороги попытались ограждать высокими стенами и даже рыть подземные туннели, но и тогда возникали металлические кристаллы настырных пирамидоидов, и все потуги сводились к нулю.

От тщетных усилий то и дело нарастало раздражение, за раздражением приходили звездные корсары-контрабандисты и сбрасывали на планету контрабандные партии вооружений самых экзотических. Когда оружия накапливалось вполне, оно словно самопроизвольно начинало стрелять… Но поскольку дорог на планете не было, то ни наступать, ни отступать было просто немыслимо.

На пути враждующих армий обязательно непреодолимыми бастионами вставали далеко не шуточных размерчиков пирамиды, которые самостоятельно выбирали для себя цели на планетарных орбитах и разрезали космолеты и космопорталы звёздных контрабандистов на мелкие части. А все эти осколки со временем и ссыпались на головы безутешных жителей, прежде вызывая невольный ужас, но теперь только тупое безутешное: «Бумс!». От этого «Бумс!..» доставалось всем. И прибывшим на планету астроаргонавтам со всех окрестных миров, и самим непредсказуемо шизонутым пирамидоидам…

3.

А Сорник не мечтал о таком вот невыносимом мире, чтобы постоянно иметь дело с чем-то обостренно мужественным. И он по-мужским решил, что следует начинать с очистки планетарных орбит, здраво предположив, что пирамидоиды не зря так последовательно уничтожали на планете дороги – они просто старались мимикрировать свою планету, сделать её совершенно неприглядной из космоса, и в том была некая особая тайна… Поэтому пирамидоидов Сорник решил временно не тревожить.

Однажды он выбрал местность, размером со стадион, загроможденный многотонными сбросами металлолома с орбиты, и стал круглосуточно охранять этот странный колодец. Гравитолёт «Трансметаллика» медленно проплывал над тем уголком мира, в котором Сорник решил обосноваться навечно.

За первый месяц такой работы, когда гравитолёт работал как в пилотируемом, так и в автономном режимах, Сорник получил прекрасные куски орбитальных металлоконструкций, разбирать которые он нанял местных бродяг. Те не противились, но и не больно усердствовали. Очень постепенно соорудили и металлоплавильную печь, а кадмиевыми стержнями запустили небольшой реактор. И тут, совершенно неожиданно реактор со всех сторон обступили пирамидоиды, и кроме Сорника и его команды никого более в зону технополигона с реактором и металлоплавильной печью, – в который был превращен очищенный «стадион», – более не пропускали.

«Ты их приручил!» – сказали ему совершенно растерянные бродяги и забожились на сей счёт звёздным Провидением. А с неба всё падали и падали тонны и унции совершенно бесполезных конструкций…

Затем Сорник пошел ещё дальше. Он подобрал несколько бродяг поумнее и закинул их на орбиту, где они на тяп-ляп стащил воедино несколько осколков складов вооружения и превратили их в уже орбитальную плавильную печь. И теперь прямо с орбиты привозились чушки металла, который отныне мог заинтересовать многих.

Во-первых, это был концентрированный металл. Во-вторых, выпускали металлоплавильные печи несколько сортов этого материала…

А вскоре наладилась и литейка. Из тончайших полос сверхпрочного космика-987 Сорник предложил собирать упругую сеть и вскоре над многими свалками вчерашнего мира появились крепчайшие зонтики, пробивать которые удавалось только самым крупным осколкам. И тут же оказалось, что и пирамидоиды стали смещаться на границы зон безопасности…

4.

Сорник не был гуманоидом в общепринятом смысле этого слова. Он был информационным слепком среднестатистического мужчины с планеты Земля и создан был для того, чтобы легко перемещаться в незнакомых энерго- и космосредах, а посему выглядел как рослый землянин индо-европейского типа. Когда же того требовала возникавшая перед ним задача, он мог расслаиваться и растекаться, собирать и накапливать, хранить и перерабатывать информации различных экоситем, в каждой из которых он мгновенно становился своим, и первым заявлял, что «чужие здесь не ходят».

Возможно, именно это почувствовали в нём пирамидоиды, и очень скоро они окружили его особым вниманием – три в полроста ему пирамидоида сопровождали его повсюду, где бы он не являлся. Не помогала избавиться от их предупредительного участия даже телепортация. Они поспешали за Сорником всюду, даже на планетарной орбите, и скорее больше задавали подобным поведением вопросов, чем отвечали на них. Более того, Сорник первым удосужился особой чести внезапно получить неведомо как возникших его новых стражей алмазный черный пирамидальный кристалл, который прозвенел ему: Ы-ы-и!

– И-ы-ы, – почему-то совершенно растрогано ответил Сорник и тогда кристалл вспыхнул ярко-зеленым светом, магия которого завораживала…

К Сорнику потянулись аборигены. Теперь уже к нему несли они свои ядерные находки в ущерб заведомо известным благам. Так возникло движение, которое он возглавил. Движение «Ыиев»… А пирамидоиды на территориях, контролируемых «Ыиями» стали постепенно, но навсегда уходить с прежде намеренно загубленных ими дорог. Так впервые на планете организовалась общность, в которой пирамидоидов стали называть с должным уважением – Дозорными, а Сорника и его соратников «Ыиев» – братством Дозорных.

Когда же спрашивали самого Сорника, кто он, он не промедления рапортовался:

– Сорник! – но ни к людям, ни к роботам, ни к киборгам или сигомам его причислить было нельзя.

В планетарной комендатуре, существовавшей на всякий случай, только пожимали плечами – в жилах его тек коктейль из всех мыслимых групп и резусов крови, Сорника записали в планетарные доноры и даже наградили нагрудным значком «Спасителю от спасенных», но Сорник положил значок на ладонь и тот растворился в нём как некая биодобавка.

Планетарные «ястребы» приуныли и стали искать на него проруху. Странный субмолекулярный тип с секретных лабораторий планета Земля оказался им не только не по зубам, но и на беду – мироносцем…

5.

Территориально когда-то вся планета была разбита на домены, которые после стольких катаклизмов считались в принципе равноценными, и вступать во владение которыми мог всякий. Иное дело, что большинству потомков первых переселенцев было не по зубам удерживать целый домен, и они нарезали его на пяди.

Планетарная пядь имела достаточные размеры, соразмерные нескольким акрам и будь бы планетка чистюлей, то каждому жителю принадлежала бы достойная площадка для гольфа. Но на планете не было ни травинки, ни деревца. Не звенели и ручейки… Где-то в недрах планеты хранились резервуары с конденсированной водой… Где-то этот конденсат ещё продолжали улавливать, а где-то уже надеялись только на добропорядочность соседей, с которыми было столько пережито – и горького, и ужасного, и навеки непоправимого…

Так что питьевая вода да пядь земли – вот и всё, на что всегда мог рассчитывать всякий, даже из вновь прибывших поселенцев. При регистрации ни расы, ни племени, ни просто послужного списка никто ни у кого не испрашивал. Принимали и симбионтов, и ведущих почти растительное состояние. Случались среди них и красавцы и уродцы всякие, и благородные лицами и внешне крайне подозрительные типусы. Но все они приноровились к тому, что здесь – в необъятном планетарном технополисе никому уже ни от кого не избавиться, а посему жили в некой странной толерантности, точно в полотно смирительной рубашке, в которой где-нибудь в более нетерпимом мире давно бы уже прорвалось и из распорех которой вырвалась бы всеуничижающая и уничтожающая на своём пути ненависть. Здесь же её не было хотя бы потому, что на планете её изжили….

Правил и управлял планетой декамерат вождей, среди которых были представители основных звёздных рас, но и здесь марсиане не любили лунитов, а те плохо переносили индоевропейцев, тогда как те часто объединялись с монголоидами и негроидами против корондаков и кибертов.

Кибертам импонировали симбионты, а тем были по нраву представители рас, впадавших на длительное время в растительное состояние. Корондаки – самые экстравагантные, ведшие свою родословную от древнейших рептилий, имели в услужении драконов и динозавров, что прочими расами не приветствовалось. Обитали здесь и шестилапые крылатые мурлоны, любившие потрындеть несколько часов кряду на эсперанто, которые никогда не прерывали связи со своей исторической родиной – планетой Итак, куда время от времени возвращались полакомиться банановой морковкой и покататься на розовых слонах…

К слову о корондаках. Именно они прежде прочих прокричали «виват!» присутствию на планете Сорнику, к которому и пошли на работу со всем своим воинством драконов и динозавров, питавшимся, увы, не роскошной порослью, а синтезированными волокнами качубо, которые поедать приходилось едва ли не всем, кроме разве что кибертов да ещё Сорника.

6.

Корондак Оргард носил бейсболку на которой на местном языке было броско написано: «Кочуба – буба! Изобретенье прадедов, чтобы не дать здесь дуба!» – «Кочуба – буба, карауба – н’дуба!» – честное слово звучало!

Ведь с ней связывалось не только пищевое потребление, но и особый промысел – с небесным металлоломом на планету падали дрожжеобразные споры. Их-то на манер мицелия собирали и высаживали в некое подобие искусственного грунта. Вызревавшие плоды – грибообразные оползни – подрезали под бережно охраняемую планетарным законом грибницу, а дальше всяк поступал по своему.

Их и жарили на машинных маслах, и расслаивали на волокна, и проводили над ними кулинарные медитации, и сушили их, чтобы затем использовать в качестве единственного на всей планете сорта особого пьянящего сухофрукта. Так что существовали и кочуба аба, и кочуба боба, и кочуба всех букв местного алфавита… Поэтому и Сорник вскоре обзавелся не менее броской футболкой, на которой мысль была изложена проще: «Кочуба – карауба», что можно было бы переводить на расхожее космолингво как – «предки зовут к столу»…

Но ни кочуба, ни банановой морковки есть Сорнику не хотелось. Ему хотелось мять под ногами траву, а над головой – упиваться небесной синью, в которой мирно бы парили мурлоны и драконы, а пирамидоиды служили бы им ориентирами при посадке. Но всего этого не было…

Зато были всяческие разночастотные гадости. От них на киберкладбищах просыпались киборги, вступившие некогда в схватку с сигомами – синтезированными людьми. Их совместные потомки – киберты, поклялись никогда не трогать реле и контактов своих воинственных пращуров, и миллиарды полуистлевших соленоидов иногда рецидировали попеременно вращая многочисленными конечностями и боевыми захватами…

Так вот, корондак Оргард приспособился курить местный ганджи-ганджубас, посасывая самую обыкновенную люльку из всё того же сушенного кочуба, высушенного определенным образом, и смешанным с крошками угольного порошка, добытого со всяческих фильтров… Угольный порошок в трубочке тлел, корондак Оргард неторопливо курил и вот что рассказывал своему уважаемому патрону:

– Ты, Сорник, однако, странная форма сущего – вроде бы и живешь, и всех нас наблюдаешь. Но на марсианина – не похож. Их уже ничем не удивишь… Они прошли вселенную вдоль и поперек, и теперь только и ищут миру, где им было бы сподручнее отдохнуть. Собственно вся заваруха на этой планетке с них-то и началась…

– Ну-ну, – осторожно поддакнул Сорник. Тащить за язык любого из корондаков – было делом неблагодарным и почти бесполезным. Ибо, по преданию, у себя на Венере они совершили кармическое преступление и однажды оседлали своих собственных учителей…

Помолчали. Корондак Оргард опять чуть попыхтел своей трубкой с доморощенным ганджи-ганджубасом, а затем продолжил:

– Вышла у них на Марсе какая-то заморочка. То ли одиночество им приелось, то ли ещё чего – не скажу, но сюда они прибыли налегке. Никаких техногенных устройств. Просто так взяли и перешли через нулевое подпространство. И стали жить. Долго жили… Никого не трогали, пока им под ноги не попал странный пирамидоид. Тогда он был в единственном числе и никому не мешал. Собрали они свой марсианский круг – толоку такую и давай думать, что за штуковина такая, ими не учтенная во вселенной…

– И долго думали?

– А ты, Сорник, однако, не перебивай. Сразу видно, что из земных… Думали они, по нашему армагеддонскому времени всего ничего – какие-то полторы тысячи лет и вдруг до них дошло, что сия штуковина – это вешка внешней вселенной: мы здесь как бы внутри, а снаружи – вывернутая изнанка… Самому мне это трудно понять, но марсиане – те знают толк в подобных вещах. А к тому же чудаки страшные. Все уникальное они на всякий случай дублируют. А тут сам пойми – дело особое… Вот и вызвали они с Марса единственного творца дубликаторов НхоуТЫрмКА…

Ну тот, честь по чести как-то этот дубликатор и смастерил… Но главное, когда его мастерил, прыгал как-то по-особенному – с одного щупальца на другой. Щупальцы-то у марсиан, сам знаешь, особые. Когда им надоедает прыгать, они впиваются ими в грунт и отдыхают… По несколько тысяч лет. Одни при этом приобретают формы ландшафта, а наши местные предпочитали прикидываться лиственными деревьями. А что – клево. Одним словом, когда сюда пожаловали луниты, они как бы и не заметили самих марсиан, зато лесов на планете было и было?

– А что, нынче марсиане не живут на планете?

– Та ты что, сбондил что ли, дружище? Еще как живут! Но только теперь они отдыхают щупальцами вверх, а кронами внутри водного резервуара. Так им как-то надежней. Никто раздумывать не мешает. А создателя дубликатора для вешки вешней вселенной они даже избрали в декамерат наших вождей…

– Так ты его знаешь?

– В том-то и дело, что никто его толком не знает. Со времени, как он изобрел свой дубликатор для вешки вешней вселенной, так и замер. Но говорят, что не деревом. А какой-то странной расселиной. Но только где её отыскать, когда здесь горы металлолома? Да, однако… Никто его и не искал, а вот дубликатор нашли – всё те же луниты… Да только поздно, однако…

– Это почему же, – удивился собеседник.

– Понимаешь, у той вешки особая мимикрия. Одним словом, если по-научному, она привыкла издревле повторять все поступки живой материи. А тот изобретатель всё прыгал и прыгал с ножки на ножки, а когда замер незаметной трещинкой на земле, как тут уже сама вешка внешне вселенной принялась прыгать туда да сюда… Правда через дубликатор… Вот и наплодилось этих вешек на целую расу. Только никто их в планетарный совет так и не позвал, поскольку вроде бы не живые они, а так себе – Имитаторы жизни. И то хвала Провидению, что хоть луниты вовремя дубликатор у этих олухов отняли, а то бы было бы их и было. Луниты, кстати, первыми попробовали их увести с планеты в качестве сувениров.

7.

– И что, увезли?

– А ни хрена. Правда, луниты тоже своих дров наломали… Но марсиан свято чтили и леса из марсиан при них даже умножились. И всё бы ничего, но только решили они поливать те деревья, которые уже и почитали как рощи реликтовые, а для этого через дубликатор протащили одну из своих цистерн с водой… Дальше – больше. У них там у себя на Луне воды отродясь не водилось, а тут такая дармовщинка. Хотя за морем корова – полушка, да рубль перевоз. Одним словом, потащили они к Луне водные караваны… Представь, как удивились этому с позволения сказать, свинству наши учителя – мудрые венерианские драконы и динозавры. В разуме у них от переизбытка влаги произошло помутнение, и они решили эти караваны с водой непременно на Венеру умыкнуть. Дальше – больше. Разыгралась нешуточная баталия… И Венеру залило, и землю-матушку вашу, а уж сам Армагеддон так тогда окатило, что сам дубликатор унесло в некую запредельную область. Принялись искать его по всей планете луниты, а тут – трах дуби дох – учителя наши пожаловали. И установили, как им показалось, вечную власть над тем злополучным устройством. А всё, казалось бы, зачем?

– А и впрямь зачем? – решил и себе удивиться Сорник.

– Им пыль на Армагеддоне была не упоительна. А тут ещё цистерны с водой не отправленные в Солнечную систему начали сходить с планетарных орбит и форменным образом бомбить Армагеддон жесточайшими ледяными глыбами. Так что, венерианцы поступили особым образом – они стали прогонять через дубликатов молекулы концентрированного водного пара и чего-то там ещё. Сам знаешь – этих окисей и окислов – до хрена. Стал наш Армагеддон вязко парок и туманен, но от этого повело бошки лунитов, и они сошлись в брачных узах с похотливыми прапрабабками нашими – динозаврихами. Тут дело такое. И у лунитов и у динозаврих случайно оказалось по 42 хромосомы… Одним словом, появились кордаки… А наши предки просто от счастья тупеют. Они ради нас, потомков, стали и на себе деток возить и даже эту рухлядь нам подарили…

– Это какую же рухлядь? – осторожно поинтересовался Сорник.

– Да планету эту чертову. А нам хотелось, как и всем детям что-то сломать, что-то приукрасить, что-то переделать по-своему. И все бы ничего, если бы не копии той единственной в нашей вселенной первой вешки внешней вселенной. Ведь они во всем нам подражали. Мы строили потешные крепости и преграждали дороги к нашим не настоящим врагам, а веши-пирамидоиды стали очень основательно и уже словно бы навсегда преграждать настоящие дороги и на планете установилась жуткая бездорожица. И тогда мы потребовали у предков, чтобы они придумали что-нибудь для нас и за нас, и одни, – которые с Венеры – пошли нам в услужения в виде гужевого и воздушного транспорта, а луниты изобрели наше знаменитое «Кочуба – буба! Изобретенье прадедов, чтобы не дать здесь дуба!» – «Кочуба – буба, карауба – н’дуба!»…

Так что жизнь вроде бы наладилась… Однако вскоре прибыли земные роботы, затем киборги, затем синтетические люди – сигомы. Мы всегда хотели разобраться только в одном – кто из них родители, а кто из них дети, чтобы однозначно решить – кто из них кого оседлает… Но киборги разрушили роботов, а сигомы сцепились с киборгами. И те, и другие – теряли попеременно головы и конечности и тогда они целыми армиями калек направлялись во время перемирия к дубликатору и всё опять начиналось сначала… Пока не прибыли их настоящие земные родители. Ими оказались представители человеческих рас. Но они не дали оседлать себя электронно-механическим недоумкам, а вместе с лунитами – с этими вечно вертляво-юркими человечками – изобрели расу кибертов, которым вменили в обязанность охранять дубликатор и ни при каких обстоятельствах никому его не отдавать кроме хозяина – того самого марсианина НхоуТЫрмКА, который где-то выпал в осадок сразу после изобретения своего столь странно рокового для нашей планеты детища. Так мы и жили, пережив восемнадцать Армагеддонов, падение морали и лунных бочек с огромными ледяными глыбами и многая, многая прочего…

8.

– А откуда взялись мурлоны?

– Их занесло сюда по наивности. Они прекрасные интерлингвисты, но только на почве своего продвинутого эсперанто, да ещё у них избыток банановой морковки, а у нас – сам понимаешь, с изобилием и разнообразием в рационе – не густо. К тому же они имели опыт мирить отцов и детей, умиротворять целые галактики. А тут ещё за все наши мыслимые и немыслимые безобразия нашей планете объявили галактическую блокаду и единой связующей ниточкой с иными звездными расами стали только мурлоны. Им же нравился постиндустриальный интим, особенно ночные прогулки по всяческим свалкам. К тому же мурлоны существа блаженные и священные… Их почитают даже наши Старшие – марсиане…

– А отчего же марсиане стали прорастать головой вниз? – поинтересовался после паузы Сорник.

– Дык мы, деточки, блин в том повинны. Наши Старшие терпеть не могли фамильярности, а мы стали наряжать их по земной традиции в виде новогодних деревьев. Получалось круто – представляешь, однако, на каждом сонном марсианине развесить руки, ноги и бошки безвременно погибших киборгов… Вот тогда-то и произошло глобальное землетрясение. Это все до единого марсиане перевернулись головой вниз!

– Стоп! Вот здесь-ка поподробнее? Точно все?

– Клянусь Провидением – все до единого!

– Значит и разыскиваемые нами изобретатель НхоуТЫрмКА?

– Естественно! Он стал знаменитейшим на всю планету горным пиком Изобретателя, охрану вокруг которого вставили представители всех рас…

– Значит и пирамидоиды?

– А то как же… Ведь они особые подражалы…

– Как же на этого соню разбудить? – заволновался Сорник.

– А это ещё зачем?

– Да чтобы он свой дубликатор переключил в режим редупликации и прекратил весь этот сыр-бор…

– Однако ты, Сорник, прав… Полетели, – встряхнулся заболтавшийся корондак Оргард, поспешно выбивая свою любимую трубку…

9.

Гравитолет легко проплыл через рубежи охранения пика Изобретателя. Дозорные пирамидоиды не позволили стражам межрасовой конфедерации препятствовать его посадке. И тут только Оргард с Сорником осознали, за какую неразрешимую задачу взялись не подумавши. Пока же к ним неторопливо и грациозно подлетел мурлон Мурум-м-мляк...

– Знаете ли вы, господа, – после традиционного приветствия поинтересовался он, – что у Старших существуют свои слабинки. Они совершенно не переносят местный рэп. Это то еще, скажу вам наказание…

– Сбацаем, – согласился с идеей Мурум-м-мляка вальяжный Оргард.

Ещё три дня со всех уголков планеты собирали исполнителей на фестиваль пробуждения дядюшки НхоуТЫрмКА. Затем десять дней стоял скрежет, который транслировали по всему мыслимому спектру электромагнитных частот. В итоге вывернуло наружу не одного НхоуТЫрмКА, а всех марсиан, которые прекрасно имитировали бесконечную священную рощу. Не хватало только устройства по уборке мусора.

И тут Сорник через лунита-полиглота Трик-хар-гда сумел объяснить НхоуТЫрмКУ истинное положение дел. Тот даже вроде бы прослезился, но заупрямился, заявив, что всё-таки единственный второй экземпляр вешки внешней вселенной он будет вынужден сохранить.

Но здесь вмешался Мурлон. Он впервые что-то весьма непристойное промурлыкал на своём не птичьем языке, и грозно заявил НхоуТЫрмКУ, что либо марсиане немедля уберутся досматривать свои бесконечные сны себе на Марс, либо он – НхоуТЫрмКА проявит политическую рассудительность и явит многотысячелетний жизненный опыт для того, чтобы осознать единственное – ни одного дубликата вешки внешней вселенной с Армаггедона не увести, а, значит, ничего не следует дуплицировать, а надо просто беречь и охранять…

На том и согласились. Даже Сорник прекратил перетаскивать орбитальный металлолом в свои металлоплавильные печи, а вместо этого получил от хоуТЫрмКА, как и каждый житель Армагеддона-18 небольшое устройство, внешне напоминавшее пылесос… И на планете под номером HR (Home Relictive) – 18325687-бис началась генеральная уборка… Миллионы тонн металла были стянуты в мусорные мешки и через месяц планета стала нарядно неузнаваемой.

Вечные подражалы пирамидоды стали сползаться и тщательно пылесосить друг дружку. За прошедшие тысячелетия у них возникла своя собственная имитационная цивилизация – теперь они были разных размеров и, должно быть, различных рангов, но сейчас они отважно шли на порыв почти полной расовой дегенерации. Впрочем, они не отличались поспешностью, и их медленное убывание длилось не один день. Так происходило до тех пор, пока на планете не осталась одна единственная вешка вешней вселенной – единственная во вселенной и на планете, которая вновь была готова слагать и петь на всю галактику свои собственные счастливые песни…

Правда, раем Армагеддон-18 так и не стал, зато Сорник вошел в декамерат особым экспертом по проблемам звездного человечества. К тому же – странная штука, – выданная ему верительная пирамидка от угасшей цивилизации вешек никуда так и не исчезла. Она по-прежнему светилась томно зелёным светом, да ещё временами от неё раскуривал свою знатную трубку Оргард...

Но чтобы Армагеддон-18 хоть когда-нибудь стал Эдемом, был разработан у Сорника особый план. Для он заказал прямо с Земли небольшую партию украинской махорки для своего доброго приятеля – старого курильщика ганджи-анджубаса… И теперь они вместе – Сорник и корандак Оргард, расположившись по вешкой внешней вселенной, – частенько вели беседы об упоительных судьбах звездных рас и сообществ под едковатый дымок ядреной махры…

И тогда, случалось, говорили они друг дружке:

– Послушай-ка, Оргард, у меня есть новый совершенно отчаянный план…

– У мне тоже, – отвечал ему тот, неторопливо набивая ароматной махоркой свою знаменитую трубку.

И тогда они оба начинали смеяться…

14-18 мая 2005 г.

Веле ШТЫЛВЕЛД, Игорь СОКОЛ: КРЫСЯТНИК, НФ-версия

1.

Захар Суконский недоуменно вертел в руках визитку. По словам охранника офиса её оставил гражданин изысканно одетый, но крайне старомодный, словно сошедший с журнальных страниц первой трети девятнадцатого века… Впрочем, здесь охранник путался… Фрак, цилиндр, пенсне и всё в таком же роде перемежались в описании с белыми лайковыми штиблетами и такими же перчатками…

– Замечу вам, отменная лайка – такую сейчас не купишь…

Откуда только взялся? За несколько минут до его появления ближайший квартал был пуст…

Но ещё более странным было содержание напечатанного на визитке приглашения. Некий Институт Всеобщего Общественного Благоденствия – надо же было придумать такое названьице – предлагал всем желающим посетить некую экспериментальную лабораторию, где можно будет виртуально осуществить любые сокровенные мечты приглашенного. Именно любые – какими бы несбыточными они не казались! Причем бесплатно. Абсолютно бесплатно. Во всяком случае, речь точно не шла.

Суконский вспомнил одинокого соседа своих престарелых родителей. Дядя Митя – его отчества и фамилии никто из мальчишек не знал – всю жизнь мечтал проехать на поезде всю тогдашнюю огромную страну – от Бреста до Владивостока. Но его оклад скромного страхового агента так и не позволил до конца его дней осуществить это, отчего он годами изводил соседей и страхуемых им граждан мечтательно-печальными причитаниями о так и не сбывшейся поездка…

– Вот вы жалеете застраховать вашу квартиру на год всего за два целковых разового взноса от пожара… А ведь только представьте, сели вы на поезд в Киеве и поехали на Восток нашей родины… А оттуда в Манчжурию, а оттуда в Харбин, а оттуда подводным туннелем в Японию… И все в вагоне… С чаем, свежей постелью и приятными собеседниками… А в Киеве возгорание! Заискрилась проводка! Приехали домой. А у вас ремонт, шик, блеск, красота и даже очень приятно… Свежее белье, горячий чай и газета «Комсомольская правда». Где на первой полосе подробнейший отчет о вашей поездке!.. Так что поехали? То есть страхуемся?

Со старого чудака смеялись, но нередко страховались… И даже не на два рубля, а на целые сто червонцев! А всё равно получалось не густо… Чаи были, а вот пиров анжуйских и паров паровозных не было…

Интересно, какие чудеса ожидал встретить дядя Миша где-нибудь там, на самой кромке всеми забытого пролива Лаперуза?

Говоря о своей безвременно сбежавшей супруге, неунывающий дядя Миша неизменно прибавлял:

– Если к другому уходит невеста, то неизвестно кому повезло… Если бы она и впрямь ушла от меня к другому, я бы её непременно простил. Но она ведь, дура, ушла просто так! В никуда… Получается, что я для неё был хуже пустого места… После этого я ничего о ней ни слышать ни знать ничего не хочу!.. Чур, меня от беглянки сякой…

Старик ворчал, а уже давно не маленький Захар думал, что легендарная тётя Варя ушла не просто так, а сбежала, спасаясь от навязчивой идеи самого дяди Мити до ехать на поезде до Владивостока с пряниками да баранками, а затем куда-нибудь дальше… Видно, тёте Варя прошло вышла на жизненном полустанке, нажав решительно на стоп-кран. Закипела её душа и потребовала длительной передышки…Не было её и на похоронах дяди Мити, и всё-таки Захар признал когда-то в ней кладбищенскую старушку, которая и подаяния толком не выучилась просить, а только семенила от могилке к могилке в поминальные дни, обходя стороной только единственную на всём кладбище – дяди Мити… Она словно боялась пресечь некую виртуальную узкоколейку… до самого Владивостока уже не с этого света.

2.

В отличие от покойного дяди Мити сам Суконский с юности твердо усвоил, что главное в жизни – это материальные блага. Ему казались смешными те, чьи портреты красовались на разномастных досках почета… Ох, уж эти передовики, на собраниях выпендриваются, а в личных судьбах разнос по полной… Известность в масштабе района или даже небольшого провинциального городка, как всегда казалось Захару, не стоила того, чтобы ради одной только её надрываться и напрягаться… Он не относил себя к так называемым «труженикам с Урала»… Уже тогда умные люди знали, – а Суконский самого себя относил к таковым, – что лучше других живут те, чьи портреты на этих досках не появляются…

«Мы не сеем и не пашем, а валяем дурака,

управляем миром нашим… Слава партии, ура!»

Первого институтского курса разбитной Суконский начал делать административную карьеру, и уже на пятом стал вторым человеком в вузовском комитете комсомола… Постепенно обзавелся необходимыми связями… Постиг своеобразный, так сказать, чисто советский паблик релейшн…. Одним словом, прогнулся и вписался в телефонное право…Научился сводить праведное с грешным, очернять белое и обелять черное… Знал точно, где стоит лизнуть. А где стоит гавкнуть… Но однажды, когда гавкать разрешили всем, он резво замолчал… и опять выиграл… А тогда… Следующей ступенькой должен был стать и стал горком ВЛКСМ, благо городок был маленький и делился всего лишь на два района – заводской и совхозный…. В совхозном районе даже паспорта давали не всякому… Так что повезло Захару… Перескочил райком как козлик жердочку… Но тут-то жизнь и повернулась… Грянул августовский путч и канули в Лету и грозная КПСС и услужливо-прогнутенький комсомол.

И тем, кто рассчитывал всю жизнь карабкаться именно по этой служебной лестнице пришлось всё начинать сначала… правда уже с акциями… комсомольского руководящего стажа и умением критически взвешивать реальную жизненную коньюктуру.

А окрестная жизнь словно подтверждала теорию, выработанную Захарам Суконским и ему подобными в кабинетах – в конечном счете всё решали не идеи, а денежные знаки – презренный металл, купонно-карбованцы, гривны, рубли, зелень… бабло. И те. Кто успел за время власти сколотить кругленький капиталец, снова оказались наверху… Вчера компьютерные курсы для отъезжающих на ПМЖ в США и Израиль на единственном в городке РОБОТРОН-1715 позволили и Захару вскоре открыть районный курсовой комбинат и стать его исполнительным директором. Комбинат слили с техникумом, а техникум приватизировали и получили престижный колледж районного масштаба, в который завлекли учить фермерских отпрыской и деток номенклатурных бонз… Учили не самых первых и не самых толковых… Но не бедствовали… Протянулись ниточки в столичные вузы и по коррупционным каналам потекли ненучи в столицу одипломированные колледжем с всё тем же стареньким гроботроном к которому прибавились давно в столице забытые ЕС-1840 да Электроники-85. Стало лепо и дорого себя ощущать, пока не распределились в район настоящие столичные програмеры со своими профессиональными компами и баблом немерянным, срубленном на программах по бухучёту. Программули были с двойным дном. Для одних давали фискальные чеки, для других двойную венецианскую бухгалтерию… Коды программ продавались задурно, и потекли мани-мани уже почти мимо Суконского… Много ли с аренды возмёшь?..

И тогда Суконский пошел в политику! Пообещав заменить «гроботроны» компьютерные на столичные «Поиски» и подкормить ничейных сирот, он вновь вышел на трибуну учредительного съезда вновь образованной районной ячейки какого-то движения и призвал выдвинуть себя в столичные коридоры… И хотя в последнее время Захару приходилось выступать всё меньше и меньше с различных трибун и всё больше крутиться, он не повелся на модный «чисто малиновый да пальцатый до одури» выпендреж и подвязался в новые государственники, – был замечен, обласкан и возвратился уже со столицы завгоротделом народного образования.

Теперь элита правящего класса возила мешки с сахаром в столичный экономический университет с его ведома, и по вполне определенным адресам. В столице мешочников чтили, и из глухой провинции выбраться Захар более не мечтал… Всё было схвачено, даже театральные маски лубочной демократии. И хоть прозвал эту демократию народ дерьмократией, но Захар подстроился и под неё, и даже очень радовался проявлению всё новых и новых местечковых её гримас…

3.

Маски-гримаски, между тем, сменялись в провинции не так уже и часто… Время устаканилось и закучмело… Подвижки прекратились, возможными стали только пересадки с одного кресла в другое, но на том же линейном уровне, и иные руководителя стали просто перевозить старые мебеля в новые евро-аппартаменты, и только так перераспределять эти нехилые мебеля себе в собственные жилищные апартаменты и неправительственные дачи, тогда более порченные мебелишки из квартир ввозить в новые ведомства и тут же списывать… Проходили подобные номера и с номенклатурными, но отечественными автомобилями до тех пор, пока были эти машины моделей стран СНГ. И тогда многие потянулись развивать местное крути-винти сборочное машиностроение в области, собирая всяческие узлы новоявленных в стране корейских и итальянских концернов… Скоро многие пересели на «мазды» и не токмо… За решетку же при этом не угодил вроде никто… Но жить стало скучно и пресно… Не стало жизненных потрясений, прошла и ушла в низги первая лакокрасочная волна облицовочной европеизации, а в душе за это время что-то подвыгнило, и многие запили… Белолошадное виски, жаркий грузино-винный глинтвейн, густую как мебельный лак текилу, дыневый израильский спирт, мадеру и грапу, самогон и крюшон… А из авиационной противообледенительной смеси с соседнего военного аэродрома, где керосиновой Т-1-ой горючки давно не водилось, местные умельцы стали гнать по немецкой лицензии недорогой но мерзкий ликер сортов непременнейше шоколадных, яичных и кокосовых… Так бы дело и шло, но вышло нечто на манер мальчика Мотла с его крюшенно-местечковым анабазисом…. Какой-то сверх умелец настружил в очередной ликер не кокосовой стружки, а стружище из одеревенелых сельских кабачков, которые предполагались на корм скоту… Стружку же кокосовую сбыл барыгам из соседней области, за что и получил сокрушительнейший ремонт ребер и длительную поправку здоровья в киевской элитной Феофании от местного уголовного авторитета… Уголовника объявили во всеукраинский розыск, и он запил в черную у себя на дачи, поставка надлежащего зарубежного пойла на том и прекратилась и вновь в моду вошли вновь обретенные государством водочные брэнды, которыми стали весело и дружно травится целыми коллективами…

И вот тут Захару Суконскому повезло. Он получил назначение на должность заведующего областного отдела по качеству ликероводочных брэндов и монополек и даже наметил в мечтах строительства местного ликероводочного гиганта на привозном сырье, но народ пораздумывал, и стал молча гнать традиционные зелья из собственных засиженных табуретов, и должность Захара Суконского скукожилась и застряла уже не сильно жирным куском в привыкшем глотать ну очень жирные куски горле….

4.

Он как-то не заметил, как сузился круг знакомых. Не говоря уже о друзьях… Они словно замерли да так и пристыли к отдельным полустанкам судьбы… Теперь эти полустанки отошли в прошлое и в памяти о них осталось какое-то неуютно-серое мелькание и ничего уже незначащая раскадровка… конфликтов не с кем, впрочем не было. Но все, или точнее почти все оказались за бортом того лайнера, в котором достаточно комфортно плыл по жизни он сам. Изредка вспоминая кого-нибудь из бывших приятелей, о думал о таком себе имяреке: «Не всем дано выдержать такие-то гонки… Ты, дружище, отстал… То ли случайно, то ли всегда был слабаком… Впрочем, не мне тебя судить, имярек… Был весь да вышел… Чего уж говорить о былом…». Впрочем, со временем, такие мысли все реже и реже наведывались к нему, словно понимая, что они не ко времени и ни к месту…

И вот теперь странное приглашение. Рассматривал с любопытством обрезную открытку безукоризненной полиграфии с тиснением едва ли не сусальной позолотой на странно переплетенных вензелях. Поймал, было, себя на мысли: «не розыгрыш ли это?», но сам же и возразил…. Одна полиграфия более чем на два бакса! Он уже сталкивался с ликероводочными этикетками и знал, что стоят они баснословно… Чем меньше тираж, тем отпускная цена всё более звездная… Помниться Никитич предложил ментолово-малиновую грапу на спиртовой настойки из желудей дуда! Выгонка стоила грошИ, а вот этикеточная продукция потянула грОши!... Нет, не розыгрыш…

А если так, то даже отомстить принесшему это приглашение нахалу не удастся… Растяпа-охранник Васьки, спившийся школьный учтрудовик даже не посмотрел, в какую сторону ушился податель сего… Да и видок был у подателя, как из костюмерной к опере «Евгений Онегин»… «куда, куда вы удалились!..»

Внизу пригласительной открытки-билета указаны два телефона. Оба начинаются с трех «шестерок». Явно не городские… скорее одноразовые… Такие сегодня уже продают различные телефонные операторы… Блажь, казалось бы, а другому умнику только вынь и положь какую-нибудь его собственную заморочку… Он тот же Василий-пропойца ко всему еще не разучился делать заказные автомобильные номера. Так одному братку белым на голубом выбил «Лёвчик» и ничего…. Носится по города сей Лёвчик на своем «лэндкрузере» с профурсетками, и все ему трассу спешат уступать…

«Ладно, позвоним», – решил про себя совершенно неожиданно и облегченно вздохнул. – «Чем рискую? Абсолютно ничем! Если пустышка – послать на марсовую матушку шутников и забыть. А вдруг нет?» Больше сомневаться Захар Суконский не стал и решительно набрал номер.

5.

Ему ответил вполне приятный нейтральный голос – такой мог принадлежать и мужчине, и женщине среднего возраста и, несомненно, должного общественного положения – уж в этом Захар Суконский разбирался вполне. В тембре говорящего были слышны волевые и даже властные нотки, которые выдавали в нём опытного руководителя. Он привык командовать, но не срывался на крик, а полагался на собственный непререкаемый авторитет, к тому же был крайне немногословен и сдержан.

Состоялся краткий разговор, который Суконский предусмотрительно записал на такой же диктофон, на который небезызвестный майор Мельниченко записывал пьяный трёп своего высокопоставленного патрона… Патрон обожал черный юмор, а майор выдал его за смачную политкрамолу и завертел вокруг своих записей всю страну…. Так длилось уже несколько лет, но страна ещё не сорвалась в оранжевые на джипарях… Время текло, ленточка диктофона крутилась… Захар рассеяно слушал. Хоть и слушать особо было нечего. Его без всяких преамбул просто пригласили прибыть по почти знакомому адресу… Последняя фраза почти разочаровала Суконского: он был приглашен по адресу, который – да, просто смешно сказать! – в чуть подзабытые советские времена была улицей Бетонной, затем была переименована в Цементную, за что и получила народное прозвище «цементно-бетонной».

В третьем номере этой улочки находилась заурядная пивнушка, где любители «зеленого змия» прямо под высокими стойками сплошь расколотых мраморных столешниц подливали в пивцо водку, портюшу или даже местную буряковку мутновато-синушного желто-серого цвета. Там и здесь слышалось: «Погнали лебедей! ... Погнали говно по трубам!... Плесни гнильцы под венцы, шоб попустило… Пивка для рывка!».

И попускало, та так, что бились рожами об столешницы и мочились прямо под стойки… Теперь же это заведение гордо именовалось частным элитным клубом «Пирамида» и претендовало на значимость выпуклой пристройкой фасада, похожей на бочонок со складными дубовыми дверцами… Понять откуда такое кощунственное несоответствие архитектуры и заявленного вывеской стиля Суконский постичь не смог. Он просто распахнул двери-складунцы нараспашку и прошел в прокуренный сизооблочный зал…

6.

Время в зале заведения словно остановилось – контингент оставался прежним, правда, у некоторых были нафуфыренные маслянистые рожи, но все в них выдавало людей с временным благополучием – кто сбыл теперь уже бесхозные заводские неликвиды, прежде строго учтенные, кто просто перепродал два-три мешка сахара для самогона или даже чей-нибудь жилой угол окончательно опустившегося индивида и оттого давно уже угодившего в статус местных бомжей… Во всяком случае, люди состоятельные и те, для кого был важен имидж, туда по-прежнему не ходили…

М-да.. Попал… Суконский призадумался, осторожно прищурив глаза, чтобы напрячь зоркость… Промелькнула мысль: неужели это грубая шутка… Да за такие штуки в порядочном обществе черепа бьют!.. А если не шутка, то чего собственно ради? Привыкший во всём искать выгоды, Суконский не видел особого резона для розыгрыша… И он степенно и неторопливо прошел через зал…

Про себя Захар стал отмечать, что в маленьком тесном помещении, в котором висел дым и по-прежнему стоял дух, что хоть мертвеца выноси, за последние двадцать лет всё же кое-что изменилось… Столешницы на низеньких и в чем-то даже уютных столиках уже не были столь искореженными, и стены оклеены вполне пристойными моющимися обоями, а не вырезками фотосессий из журнала «Огонёк» времен строительства БАМа. Правда, прежде такой стиль называли советским модерном, и, говорят, что его изобретателям даже некогда объявили благодарность, обозвав победителями соцсоревнования, и выдали денежную премию, которую тут же обмыли в том же генделе на углу «цементно-бетонной».

Впрочем, до престижного этому клубному заведению ещё расти и расти…

Захар заказал пива, – больше для вида, и медленно высосал кружку, почти не чувствуя вкуса…А напрасно… Это было уже далеко не скисшее жигулевское, а светлый «tuborg», которое завезли в город до залейся...

Сейчас предстаяло подойти к бармену и произнести пошлую фразу времён тотального дефицита: «Я от Михаила Кузьмича...». А что, если нагловатый малый расхохочется ему в лицо, хищно сверкая зубами с брильянтовыми стразами и дико вращая глазами...

Мысль о том, что он будет выглядеть дураком – не давала ему покоя... Он давно относил себя к номенклатурной элите и от дешевой хабалки держался на растоянии.

Впрочем, свидетелей немного, и не из тех, с которыми он пересекался в кабинех власти...Эти же, похоже, чаще оставались у парадного подъезда. Черт с ним! Захар решился.

Разговор вышел в телетайпном стиле, так раньше частили дикторы центрального телевиденья.

– Я от Михаила Кузьмича..

В ответ:

– Вторая дверь направо по коридору...

7.

...К удивлению, задверный коридор тянулся бесконечно, словно изгибаясь по спирали... Мелькали массажные кабинеты и саун-салоны, игорные притончики и занавешенные тяжелым пан-бархаттом полуномера, в которых всхипылали, смеялись, гоготали и пускались во все тяжкие обредшие ненадолго возжделенный рай люди... Где-то хряпали и шарпали ногами, где-то срывались петь и даже кричать... Николай Васильевич Гоголь нашел бы это занятным, но Захар искал комнату, номер который оказался у него на ладоне после рукопажатия с барменом... Это были всё те же три шестерки, и оставалось только недоумевать, кто отстроил при здешнем затрапезном заведении столь невероятно длинный тоннель всяческих сомнительных удовольствий... Ей богу, всё это попахивало чертовщиной.

Единственая лампочка над дверью на странно перекошенном патроне номера «666» светила вполнакала. Очему-то неукстати вспомнилась смешная опечатка из школьного учебника физики, где вместо «нить накала» было напечатано «нить нахала»... Вроде бы одна буква, а как изменился нахальным образом изменился смысл...

А вот и нахалы. И сразу двое: вышли из дверей и решительно преградили путь... Носки их щиблет смотрели в разные стороны, словно их обладатели странным образом стреножили ноги, так как оказалось что левая нога заняла место правой, а та наоборот... Захар опешил...

– Вы чего, ребята, гварды-охранители Кузьмича? Так он мня сам сюда приглашал...

– Плотно завяжите глаза, предложил правый грвард-охранитель, тождественный левому, и протянул Суконскому шейный платок из черного кашемира... Платок из-за своей невесомости вдруг оказался достаточно большим и плотным... Такими платками на сцене искусные фокусники прикрывают на глаз ошоломленной публики якобы исчезающие предметы.

– Да, что я здесь в цирк пришёл? – от возмущения Захар внезапно перешел на дискант.

– Не ори! – тут же парировал левый гвард-охранитель. – Сам ведь пришел...

– А повежливее... – набычился Суконский, забыв про всякую осторожность.

– Вы праве отказать, – неожиданно мягко прервал левого гвард-охранителя правы. – Но раз уж пришли, соблюдайте правила... Проявляйте некий пиетет, пожалуйста, человек уважаемый...

«Странно», – промелькнуло в голове у Захара, – «и здесь некая театральная старомодность»...

Однако покорно завязал глаза, одного любопытства ради... Подкупило Суконского то, что кашемир – ткань благородная...

Затем Захар почувствовал, как его так мягко те же громилы взяли под локти и повели. Хоть это и продолжалось недолго, но в определенный момент Захар ощутил, как из под его ног внезапно исчез пол, будно под ним внезапно разверглась бездна и он завис в свободном полете, крыльями в котором сделались его гвард-охранители...

Всё закончилось внезапно, когда кто-то невидимый сорвал платок с глаз...

Теперь Захар стоял посреди старинного парка, где всё могло бы показаться неностоящим – сплошь киношно-театральным, если бы не певшие над головой самые настоящие лесные птицы самых невероятно-пестрых расцветок. Их небольшой бодрый хор вселял уверенность в том, что ничего ужасного не произойдёт.

Суконский взрогнул, внезапно увидев шедшего навстречу человека среднего роста в синем махровом халате... Казалось, что он только что из помывочной... Поскольку и черные в синь волосы были под бриалином... Захар же принял их за влажные, что и усилило его «банные» подозрения.

Человек поравнялся с Суконским, после чего некоторое время они шли рядом вместе...Со стороны это выглядело более чем естественно и по земным меркам напоминала посещение выздоравлюющего родственника или сослуживца в больнице... Захар ещё и не подозревал, что это ему предписано побывать в некоторой больнице...

8.

– Вы и есть Михаил Кузьмич? – осторожно спросил Суконский, не выдержав затянувшейся паузы, во время которой его пристально рассматривали шальные буравчики глаз.

– А разве не похож? – сказал незнакомец со странным непонятным акцентом. – Вам было бы лучше, если бы я представился лордом Рокстоном или шейхом Абдель-Аббасом? Давайте поговорим, как серьезные люди. Вам предоставляется редкая возможность прямо сейчас получить все блага, о которых вы мечтаете. Правда, лишь в некоем иллюхорном мире. Это даже не виртуальный компьтерлэнд. Эта иллюзия настолько не отличима от реальности, что вы просто не заметите разнице.... К тому же встретитесь в этом мире с некоторыми людьми из привычного вам круга, равно как и с любыми историческими персоналиями... Но и они явят вам себя с необычных сторон. Так что будьте готовы наслаждаться и удивляться увиденным...Если только соблюдете некую небольшую формальность.

– Какую же настороженно спросил Захар...

– Как и во всяком туротеле мы оденем на ваше запясть маленький поясок-амулет... Цвет амулета сможете выбрать сами. Можете убедиться – это гибкий биополистер, который вас ничуть не смутит, Особенно, если исключительно для вас подыщим экземпляр телесного цвета.

На это условие Суконский согласился... Он уже успел побывать в египетской Хургаде и турецкой Анталии, где оба раза ему подобным образом кольцевали...

– Ясно, что ж, продолжим разговор под крышей, а то, кажется, начал накрапывать дождь...

И верно... Небо вдруг заволокло и она стало орошать землю легким летним дожнем.

И вновь чудо... На опушке возник обыкновенный домик из старых брёвен, обросших мхом. Весь фокус состоял в том, что мгновение назад никакого домика не было.

«Видно здесь сплошные иллюзии», – про себя подумал Захар, но внешне подозрений не выказал.

На деревянном столе стоял самовар с заваренным липовым чаем к которому предлагался кленовый сироп. За чаем они и продолжили разговор. Первым заговорил Захар:

– Вам не не кажется, что ваше предложение попахивает каким-то авантюризмом? – решительно спросил он у Михаила Кузьмича, который будто и ждал этого вопроса.

– И это говорите вы, господин Суконский, который сам по натуре врожденный авантюрист? Да ваши послужных подвигов хватит не на одно уголовное дело! Не вы ли отсылали на Ямал вместо сливочного масла строительные отходы... Кстати тамошние ненцы соорудили из этих строй материалов вигвам своей собственной глупости, в котором написали единственныую фразу на Преведе: «Ни к адныму Суконскому в падлы не обращатца!». Так что вы, Захар, молодца, лучше поговорим о другом... Как у вас обстоят дела с родственниками?

Суконский, изрядно смутившись обознанности оппонта, сказал ему напрямую:

– Жена есть, детей не имеем... Брат ещё есть в Канаде... Не патриот...

– А как же вы, имея такого братца, сделали карьеру?

– Он уехал после распада совка... Никого бы не интересовало, если б даже он растворился и выпал где-то в осадок...

– Родителей давно потеряли?

– Кремировал, – сухо ответил Суконский. На его лице не дрогнул ни мускул. Но подумав, прибавил:

– Во время перестройки появились множественные фельетоны о тех властьимущих, которые не посещают могилки своих родных... А я человек занятой... Мне у живых знакомых посещать некогда.

– Не пытайтесь казаться передо мной лучше, чем вы есть, нет у вас знакомых, Захар...

Суконский его прервал на полуслове... Он шёл сюда не за моральными установлениями:

– Мне бы хотелось перейти к сути дела.

Михаил Кузьмич согласно кивнул... Похоже переговоры вступили в решающий этап.

9.

Беседа оказалась долгой и весьма неожиданной. Прежде всего Суконский узнал, что назад дороги нет – сбежать отсюда не представлялось возможным… Это был совершенно новый, отторженный от прошлого мир, битые фантасты сказали бы – параллельный…

Один из помощников всесильного здесь Михаила Кузьмича коротко объяснил, что условия проведения предстоящего эксперимента крайне просты: фирма, далее именуемая Институтом Общественного Благоденствия берется осуществлять все мыслимые и немыслимые желания, всего возможного фантасмагорического и реального спектра.

Правда, при этом всё могло происходить в строго отведенных местах.

– У нас с декорациями напряг, – вежливо оправдывался помощник. – Поэтому и цена не столь высокая.

Захар решил помечтать… И прежде всего, он решил отправиться к пирамидам… За мгновение он оказался у пирамиды Хефрена…. У входа его ожидал крупный гид-египтянин.

– Нам в пирамиду? – спросил его Захар.

– Нет, нам в галерею напротив. Обычно она закрыта. Но для вас, пожалуйте…

Гид провел его по сколам щебенки в место, которое отрылось там, где на всех мировых слайдах начиналась пустыня. Под ногами скрипели мелкие камешки…

– Возьмите с собой один, – предупредительно предложил гид. – Положите на воскуряемый жертвенник. И задумайте желание… Оно исполнится. Всё надежно и просто.

Жертвенник возник за углом. Медная решетка жертвенника не была нагрета. Захар легко положил серый окатыш и представил себя в Городе с золотыми улицами, проездами и тротуарами…

Когда он открыл глаза – в городе с тротуарами и мостовыми из чистого золота мела снеговая пурга. Он ступил несколько шагов по полированной поверхности и ноги разъехались. Суконский грузно проехал лицом по золотому асфальту, срыгнул проклятие и тут же пожелал последущее подобное испытание прекратить…

Когда он очнулся – скула ныла самым натуральным образом, а на жертвеннике пылал изумрудный сапфир, в который превратился окатыш… Рука жадно потянулась к драгоценному камню…

– Прислушайтесь к мнению специалиста, – чуть не ласково сказал за спиною гид. – У вас русских есть поговорка «Не по Сеньке шапка». Вы не жили в странах Магриба и не ведаете всего коварства здешней магии… Я бы предложил вам более реалистический сценарий событий… И вот что ещё: своим желанием вы не просто оплавили серый камень из песчаника в драгоценный сапфир. Вы его реально извлекли из прошлого времени, с древней короны Великих Моголов. Оставьте его там, где он лежит, и мы его трансмутируем на место… Иначе начнутся поиски и Интерпол вскоре выйдет на вас..Ему мы вас и передадим…

«О, черт возьми, это лишь не хватало», – с ужасом подумал Суконский и оказался на прежнем месте…

Да, больше у Захара мистических образов не возникало, и он принялся мечтать о чем-то более земном и реальном. Но тут-то он и обнаружил, что его фантазия никак не может выйти их прежних номенклатурных рамок.

10.

…Сначала он в немыслимых стал поедать всяческие деликатесы, которые в совке были доступны лишь слугам народа, а в последние годы – всяческим бандитам всех рангов. Но обнаружил, что при совместном потреблении ананасов, кальмаров, красной рыбы и манго возникает стойкое несварение желудка, и спустя две недели от подобной еды его уже воротило.

Далее, прежние девочки по вызову, которые раньше возникали только при хорошо проплаченных коллективных застольях в бане, прислуживали теперь за столом, а также в любую минуту могли лечь с ним в постель… Впрочем, последним постель для этого не требовалась, но… Они потребовали от Захара жилплощадь под свой недевичий будуар, в котором они непрерывно сплетничали – о нём и только о нём, курили, меняли прокладки, грызлись между собой, соперничая за его расположение, и тем самым, случалось, доводили уже не молодого Суконского до апоплексий…

Избавиться от них он же уже не мог. В фантастическом фильме «Солярис» легендарного Андрея Тарковского искусственная Хари возрождалась как Феникс, эти же дивы просто не исчезали, тогда как фантазия то и дело требовала и рождала новых субреток. И тогда однажды Суконский едва не пожелал стать кастратом. И тогда он придумал, чтобы все его дамы с перцем внезапно стали послушницами, и тут же созданный сексуальный бестиарий превратился в некое подобие монастыря, на территорию которого ему запретили входить…

И теперь по вечерам Суконский с ужасом слушал дивные пенья воинственных захариянок…

Так за днями проходили месяцы, счет которых Суконский уже потерял… К тому же за монастырской оградой стали рождаться дети! Они орали до Осипу, и Захару во спасение пришлось выдумать патронажниц и нянек, и ещё кучу всяческого населения… И теперь он жил крайне стесненно в самом центре своего безумного мира, который орал, развивался, ругался и гадил где не попадя… Спасало то, что ассенизация происходила тут же… Но это была единственная поблажка…

В остальном же, что ел сам Суконский, то же ели и они… Недоеданием спастись было нельзя. Названные им «пришлые» были списаны с его самого, и его личный дискомфорт мгновенно умножался, а голод вызывал отправку под капельницы, которые ставили всем! И ни те кто ставил, ни сами капельницы не исчезали потом….

11.

Однажды Захар в очередной раз загрустил, и не заметил, как задремал. Ему привиделось нечто. Сон … – не сон, сказка – не сказка…

Будто едет по просторам Евразии поезд, движимый старым-престарым паровозом с черной трубой, изрыгающей клубья густого дыма. Но стёкол в вагонах нет, и видно, что они пустые. И только в первом едет один единственный пассажир. Серенький пиджачок на нем, затрапезная кепка, лицо рано постаревшего человека… Таких лиц Суконский перевидал в провинции море… Волна перестройки сбила у людей прежнюю возрастную шкалу и превратила их преждевременно в стариков.

Но у этого старца желтые прокуренные зубы и морщинистые тонкие губы спечены в счастливую улыбку. Кого-то это мужичок смутно Захару напоминал, словно из забытого детства. И вдруг его осенило! Да это же дядя Митя. Не сдержался, крикнул:

– Дядя Митя, вы помните меня?

И самому Суконскому вдруг стало неловко: «Это как же может давно умерший сосед его, Захара, узнать?»

А вот и ошибся. Сосед его точно признал, только последующий разговор у них получился странный…

В это время поезд достиг перрона с надписью «Владивосток», и тут же по волнам двинулся дальше.

И снова впервые за долгое время изумился Захар – даже во сне не бывает такого!

– Как же так, дядя Митя, почему вы не плывете, а едете?

– Разве не понял ещё, сынок, здесь же со всеми так: кто о чем прежде мечтал, тот своё же и получил… Не было у мечты о плавании, как и о полёте. Зато теперь этот поезд меня одного вокруг Земли катает – в любом направлении… Так что и в Австралии бывать доводилось. Правда, не выходя из вагона. Но всегда непременно только через Владивосток. Зациклило меня на этом городе, что ли… Не отпускает он меня.

Сказал и растаял в дымке вместе с паровозом. И тут Суконский ощутил странное чувство – нечто вроде щемящей зависти к этому человечку. С тем и провалился в глубокий тревожный сон… Как оказалось, последний в качестве человека.

12.

В просторном конференц-зале собрались наблюдатели за земной цивилизацией, представлявшие высокоразвитый галактический консорциум планет и астероидов звездной системы Бетельгейзе.

Один из них, известный больше самим землянам под именем Михаила Кузьмича, внес на сцену клетку с крысами… Внешне обычными…

Помолчав, дал собравшимся внимательно на них посмотреть. После столь выдержанной научной паузы заговорил:

– Из всех видов живых существ, обитающих на планете Земля только люди и крысы способны убивать себе подобных и концентрироваться в сверхдопустимых количествах, где легче возникают отряды праздных асоциальных особей, способных выстроить свою собственную иерархию, которую следовало бы называть преступной и паразитной… Наша исследовательская группа изучала эти иерархии социальных паразитов, пытаясь иссечь их из земной реальности, чтобы земляне попробовали перестроить свои зараженные паразитами социумы. Однако эта задача оказалась непростой.

После паузы Михаил Кузьмич продолжил:

– Существовал этический принцип выбора паразитов. Мы предпочли иссекать паразитов-иерархов из человеческого социума. И нам это удалось. Перед вами как раз такие паразитные гомо сапиенсы, которых методом обратной эволюции реально удалось превратить в самых безобидных лабораторных крыс. Кстати, они пока ещё не опасны самому крысиному сообществу… Но только до тех пор пока не затрагиваются их глобальные паразитные принципы… Так вот, поскольку мечта каждого из них материализовалась с наибольшей силой, то они наплодили достаточно выводков себе подобных для того, чтобы образовать полноценные первичные крысиные гнезда. Крысам с ними и разбираться, но только не людям, которым и так от них на веку досталось… Нам же еще предстоит изучить в будущем механизм двух крысиных сообществ – традиционного и привнесенного со среды гомо сапиенсов, но положительным является то, что вскоре именно этим генно-гедонистическим методом всё земное человечество будет постепенно санировано… Позвольте перечислить первые имена паразитов-вредителей, которых раз и навсегда иссекли из человеческого сообщества.

После этого был зачитан длительный список, в котором имя Захара Суконского в последний раз прозвучало по-человечески… Под номером 15082007.

лето, 2007 г.

Веле ШТЫЛВЕЛД: Просто Пиноккио, НФ-расследование

Дарфорд лежит милях в восьмидесяти севернее границы штата Нью-Йорк. Местечко провинциальное, тихое, академичное. Здесь прекрасно сходить с ума и встречать Рождество, защищать степень бакалавра и оканчивать докторантуру. Медицинским светилам здесь, однако, не размахнуться. Население здоровое впрок, а местный гробовщик от скуки по вечерам играет на флейте. Мажорные флюиды гнездятся даже в нотах, и оттого Треди Грин очень часто даёт сольные концерты в местном джаз-клубе "Дизель".

Или давал... пока однажды вечером не был избит заезжими молодцами с живодерни на ранчо Чори. С тех пор Треди длительное время носил в себе много занятного для тех медицинских светил, которые не находили себе места в Дарфорде. А дело выходило нешуточное. Треди уже делал примерку на собственный гроб. И вдруг все решительным образом круто переменилось. Местная пятицентовая "Дарфорд ньюз" опубликовала сногсшибательное интервью из частной клиники мага от медицины профессора Бена Румензольда с приглашением посетить его лечебный рай каждого, кто в том нуждался. Грину пришлось признать, что он как раз тот самый нуждающийся человек. Так в мире пересеклись судьбы гробовщика и целителя.
Клиника Румензольда носила название "Дарфордский медико-театральный центр", но обеспокоенный своим состоянием будущий пациент обычно мало обращал на это внимание. И напрасно... Во-первых, оперировал Румензольд без наркоза, а во-вторых, превращал акт хирургического вмешательства во внутренности больного в самое настоящее театральное представление, внешне напоминавшее операционный кукольный театр, где главным кукловодом с молчаливого согласия оперируемых и медперсонала оставались глаза, руки и голосовые связки профессора Бена Румензольда. О предстоящем представлении оповещались в клинике все. И в часы операции медико-театральный центр через многочисленные мониторы следил не за актом медицинского священнодействия, а за театральным спектаклем.
Конечно, Треди не обратил бы на концепцию лечебного учреждения никакого внимания, не будь он сам в некотором роде страстным служителем Мельпомены. Ведь грим на усопших сограждан Треди накладывал самостоятельно. В этом смысле ему жалко завидовали все окрестные брадобреи. Обратил на это внимание и профессор Румензольд.
– Зачем же вам, мистер Грин, платить столь нескромную сумму за ваше излечение? Не лучше ли вам поучаствовать в конкурсе на замещение вакантных должностей? Правда, гробовщик нашему заведению ни к чему, но вот ваш дар гримера мог бы нас заинтересовать.
Так неожиданно для себя Треди Грин стал соискателем хорошо оплачиваемой должности среди прочих молодых и не очень людей, пожелавших страстно служить медицинской науке и своему скудному кошельку. Конкурс был назначен на завтра, и весь вечер Треди не оставляло какое-то непереносимое чувство, что прошлый мир был просто нелеп. В этом прошлом мире не существовало настоящего Наполеона Бонапарта, Наполеона прекрасного, торжественно передвигавшегося на кривоватых ногах в своей легендарной треуголке и наглухо застегнутом сюртуке, за обшлаг которого была засунута правая рука императора, пальцы которого были сложены таким образом, чтобы символизировать "викторию" – Победу. Дамским окружением Наполеона занимались молодые гусары, тщательно отбиравшие претенденток. А выбрать было из чего: настоящие Офелия и Дездемона, Марианна и царица Савская, Суламифь и Неферет, Екатерина Вторая и графиня де Помпадур...
Наполеон, не отвлекаясь мыслями от планов будущих сражений, не снимая шпаги и не меняя выражения лица, тут же на барабане совокуплялся с графиней Ганской, обещая завернуть к ней на обратном пути, когда будет бежать из России.
– И будьте в том уверены, мадам! - громовым голосом подтверждали намерения императора поручик Ржевский и генерал Скобелев. Далее их мнения расходились. Генерал утверждал, что именно так и надлежит обращаться с графинями, на что поручик не соглашался.
– В кустах у Наполеона всегда должен быть спрятан рояль, чтобы страсть графини звучала! – восторженно говорил Ржевский.
– ... и дыба, чтобы тело графини не соскальзывало с рояля, – простодушно заканчивал маркиз де Сад. Жюльена от этих слов страшно страдала, а Жермена просто тащилась. Обе они сидели подле маркиза в испанских сапогах, предлагая – сладостно-умоляюще – любой из дам примерить эту обувку времен инквизиции. Появилась Екатерина Вторая и тут же защелкнула аппарат средневековой пытки на обворожительных ножках Елизаветы Лопухиной. Молодая женщина стала очень быстро терять свое подлинное историческое лицо.
– Цирюльника! – строго и громовластно потребовала Екатерина. – Нюхательной соли и грима. Гримировать, гримировать, гримировать... Она должна все время улыбаться...
За следующими событиями в тот вечер Треди уже не наблюдал. Он только и делал, что гримировал угасающие лица, то и дело подправляя уголки усыхающего рта. Время перешло в Вечность.
– Штоф водки для Лопухиной, нюхательной соли – Треди Грину. Он выдержал испытание, беда только, что Лопухина теперь его от себя не отпустит. Так и останется до утра в его объятиях, - выдавил наблюдавший за происходящим профессор Румензольд, и посетовал:
– Нет, во времена моей репортерской молодости нравы были уже не те. Нимфомания ушла в Голливуд. Это тебе не "дай, купи голуби".
На следующий день, когда на смену изрядно подуставшей Лопухиной пришла Дарья Дашкова, Треди удалось как-то незаметно ретироваться из тесной для троих постели и поспешить на конкурс замещения вакансий, о котором он столь много уже узнал. Женщины не стали горевать, предавшись лесбийским забавам, и позабыв обо всем прочем на этой Земле... В дверях Грин едва не столкнулся с Екатериной.
– Вы покидаете нас, сударь? - спросила она с гюлупрезрительной улыбкой.
– Отнюдь нет. Разве что, совсем ненадолго...
– Прекрасно, сударь. Ответ достойный. Встретимся вечером у Григория Распутина, сегодня самое время попить андалузского хереса... Чайниками.
– Однако... - Треди был обескуражен.
– Вас не шокируют наши нравы? - небрежно поинтересовался у гробовщика во время завтрака профессор. И поскольку тот нерешительно промолчал, сам же и ответил:
– Не более чем парад личностных суверенитетов, максимальное раскрепощение индивидуальных амбивалентных связей... Все они не настолько порочны, как это могло вам показаться. Это, прежде всего, поиск адекватности тому континууму, в которые их вплавили в послеоперационный период. Ведь кем, по-вашему, все они были недавно? Жюльена и Жермена – провинциальные богомолки, жившие на дивиденды своих престарелых родителей. Они вечно ссорились между собой, и однажды дело даже дошло до поножовщины. Бедняжки. И это в их-то молодые годы. Мне дорого стоило замять эту неприятную историю, и только во время старании я понял, что суть их трагедии в том, что у обеих была доброкачественная опухоль на прямой кишке, но у одной – слева, а у другой – справа. Они были просто диаметрально противоположны по своей первоприроде, если хотите – антиподами, и в силу специфики заболевания, подозревающие друг друга в склонности к содомии. Я только подпитал это убеждение каждой, но при этом нашел тот стержень, на котором сейчас держатся обе столь перестрадавшие сестрички. Таковым стал некто Штырь, профессиональный килер, которому очень неудачно размозжили голову на Брайтон-бич...
– Надеюсь, огнестрельное оружие в вашем террариуме запрещено, – робко поинтересовался Треди.
– Зачем оно нам здесь, дорогой вы наш? Маркиз де Сад просидел 27 лет в Бастилии, оклеветанный собственной тещей. История банальная, но требовавшая подпитки. Теща Штыря – Екатерина Вторая. Прежде у нее была бронхиальная астма и Эдипов комплекс.
– Ну а кто, по-вашему, я? – заискивающе поинтересовался экс-гробовщик.
– Пиноккио, просто Пиноккио… Готовьтесь! Спектакль уже объявлен.
Треди Грин больше не сомневался. Он попал в клинику для душевнобольных, где весь персонал состоял из законченных психов. Он хотел что-то сказать, но тут из дверей вылетело несколько взбудораженных молодцов, истошно вопящих:
– Док, я вами восторгаюсь! Я и только я достоин занять место ассистента в вашей клинике!
– Сомневаюсь в этом, - бросил на ходу одному из них Румензольд.
– Но почему же, маэстро? Ведь я по вашему предложению уже стажировался в Нью-Йорке прошлым Рождеством.
– Ну, еще бы, Стив. – скептически заметил профессор. – Кто не знает ваших новогодних чудачеств? Вы были отменным Санта-Клаусом: угощали богачей шницелями из их любимых пекинесов, называя столь пикантное блюдо "русским экспромтом".
– Ну и что? В России ведь едят шницели.
– Но не из собак, и уж не из столь дорогой породы. И ведь вам этого показалось мало. Помните, когда вы доставили в семью безработного белого медведя прямо из зоосада?
– Им весьма надолго хватило бы его мяса...
– Ну еще бы, будь этот ваш мишка освежеван и разделан. А так этот проказник освежевал и разделал всю семью безработного. Что вы этим хотели доказать, Стив, себе, миру, науке? Это был не медицинский эксперимент, а какой-то кулинарный экспромт. Что во всем этом было от медицины?
– Анестезия, док. В случае с медведем, уж простите, явно недостаточная. К несчастью, мишка проснулся, прежде чем на след его похитителя вышла нью-йоркская полиция, а мой знакомый мясник был в доску пьян...
– И вы еще претендуете на роль хирурга. Впрочем, на роль анестезиолога я вас возьму. В моей клинике это работа бесполезная, и вреда вы никому не причините.
Горе-соискатель благоговейно опустился на колени.
– Не все так радужно, Бен! Я бы не советовал вам витать в облаках! – громовым басом произнес гигант с курчавой греческой головой. – Я представитель гомологической службы ФБР, доктор психиатрии, правительственный психотерапевт Рент Дью. Мне приказано присутствовать при проведении всех последующих спектаклях-операциях либо немедленно закрыть ваше заведение от имени правительства США.
– Ну зачем же впадать в такие крайности, сэр Дью? – Бен чарующе улыбнулся. – Ведь мы не в Белом Доме, а в театрально-медицинском учреждении.
– И я о том же, старина. Вы можете называть меня просто Рент. Я не стану вам мешать. Но дело настолько необычное, что контроль просто необходим. Вдруг вы готовите из добропорядочных представителей нашего демократического общества троллей и вурдалаков?
– Все эти ваши тролли и зомби – вчерашний день, батенька. Сегодня мы выходим на концентрацию сублимационных континуумов или же, если сказать проще, репродуцируем в послеоперационное время человеческих гениев. Кстати, познакомьтесь: перед вами просто Пиноккио.
– Хм, разве он был гением?
– Да он просто конгениален! Купив азбуку за пять сольдо, деревянный мальчик овладел огромной суммой общечеловеческих знаний и стал всемирным литературным героем, примером для подражания столь громко рекламируемым масс-медиа. При этом он не был агрессивен и сексуален. Он научился делать деньги, не требуя для себя ничего. Научился сплавлять в единое целое совершенно разных людей. Мне как раз не хватает такого человека. И вы, Рент, сами сможете понаблюдать за операцией. Она назначена на сегодня.
Еще два часа в медико-театральном центре шли скрытые тщательные приготовления. В операционную почему-то внесли настоящий маленький подиум с бархатными шторками, который широко использовался в средневековых народных кукольных представлениях. На Украине такие балаганчики назывались "вертеп", а вот в Америке названия не имели. До поры до времени их просто не было там, а затем быстро канули в Лету времена Оны... Через два часа с какой-то особой театральной хрипотцой заработала селекторная связь, и сквозь скрытые от посторонних взглядов репродукторы разнеслось:
– Всем срочно занять удобные места у внешних мониторов, расслабиться и приготовиться к действу! Представление начинается...
Подобно сценической рампе зажглись многочисленные внешние мониторы, ярко осветив пространство уютной операционной, в которую входил Бен Румензольд. На руках у него были длинные, до локтя, резиновые стерильные перчатки. Однако Ренту показалось странноватым, что на лице профессора не было защитной маски.
– Внести для главного героя колпачок, курточку и штанишки! -скороговоркой отдал команду Румензольд. – Впрочем, штанишки можете не одевать - потерпит. Но вот башмачки с пряжками наденьте на больного немедленно. В антрактах он должен будет ходить.
Раздались одобрительные аплодисменты и свист: спектаклей с антрактами ранее Румензольд не давал.
– Ввести просто Пиноккио! - последовала вторая команда, и тут заиграла давно забытая детская музыка. Со стороны она могла показаться просто бессистемным набором звуков, но каждый в ней уловил знакомую только ему одному мелодию и принялся подпевать. Треди поймал себя на мысли, что бормочет: "По разным странам я бродил, и мой сурок со мною".
Ему было предложено занять место на почти вертикальном ложе. Одет он был лишь в колпачок, курточку и башмаки. Лопухина с радостью увидела крупным планом то, что приводило ее в экстаз всю прошлой ночью. Заметив ее сладкую улыбку, Екатерина Вторая сказала:
– Теперь я понимаю вас, милочка. Слава Богу, не восемнадцатый век.
– И я о том же, матушка-императрица. Ведь раньше как: чуть что, тут же батогами, ноздри рвать... Господи, до сих страшно вспомнить, что вы в том самом веке понавыдумывали.
– А ты и не вспоминай. Нечего было тебе, проказнице, обивать свой будуар тем же материалом, что у моего бального платья. Ведь только одна ворсинка с него равнялась годовому солдатскому жалованью, а ты им будуар... И впрямь ты – мерзавка, а не проказница. Ты еще не знаешь, что бы я сотворила с тобой в нашем XX веке.
Пока женщины столь мило беседовали, ложе с Пиноккио автоматически приняло !горизонтальное положение, а прямо перед его лицом ассистенты поставили внесенный ранее миниатюрный вертеп. Теперь и сам Пиноккио, и зрители у мониторов могли лицезреть только руки хирурга и его лицо. Лицо при этом потело и что-то говорило все время, а руки время от времени мелькали в пространстве с обрывками внутренностей Пиноккио и разнообразным хирургическим инструментарием.
– Вы просто счастливчик, Пиноккио. Ну, кому бы еще пришло в голову оперировать деревянную куклу? Хоть вы и сделаны из старого мореного дуба, но весь озонозились. А занозы обычно вскрывают без анестезии. Вот так! – И Румензольд резко распорол одеревеневший живот Пиноккио.
– Да, я вижу вас помяли весьма профессионально. Ну что тут скажешь? Те древесные волокна, которые не поддаются реконструкции, мы просто вырежем! И затем затампонируем живительными экстрактами. Эти составляющие компоненты эликсира жизни позволят вам даже немножечко походить. Снимите с него вертеп. Встаньте! Ходите!
– Но, доктор, из меня капает кровь.
– Глупости! Это древесная смола!..
Так продолжалось более часа. Спустя это время у Пиноккио стал местами деревенеть нос и развилась жуткая фобия на крыс, которых он чувствовал невероятным образом. По требованию пациента в операционную внесли и расставили в самых различных местах по предложенному им плану дюжину мышеловок. Через несколько минут все они дружно сработали, а радостный Пиноккио попросил у Румензольда пять сольдо на азбуку.
Операция закончилась всеобщим восторгом, но вечером на гулянке у Григория Распутина с Пиноккио случилась истерика: он вдруг обнаружил, что ему продали не ту азбуку и не с теми картинками. Поднять ему настроение не помогло и то, что - столь громко рекламируемым масс-медиа. При этом он не был агрессивен и сексуален. Он научился делать деньги, не требуя для себя ничего. Научился сплавлять в единое целое совершенно разных людей. И даже стал крепко прихлебывать смачный слащавый херес.
– Какая муха его укусила, Румензольд? – допытывался Дью, тщательно наблюдавший за всем происходящим. – Ведь херес-то марочный, настоящий.
– А вот азбука – нет, – парировал Румензольд. – В этой много ненависти. Дам-ка я ему еще пять сольдо, а вам, Рент, хочу заметить, что за последние сутки вы стали напоминать старика Фрейда.
– Да ну? – обрадовался Дью.
– У вас, как и у него, в Лондоне скоротечно развивается рак нижней губы. Я смогу вас прооперировать. Завтра.
– Неужели все это так неотвратимо серьезно, старина?
– Увы, вот ваша диагностическая спектрограмма. Я получил ее прямо с исследовательского монитора, при помощи которого вы наблюдали за операцией.
– Вы просто облучили меня!
– Отнюдь. Наш нынешний Наполеон все еще сохраняет связи со своим социальным прошлым. Вот ваше медицинское досье за последние три года. Два года тому назад - первые подозрения. По просьбе Наполеона, мой дорогой Фрейд, вы и оказались у нас.
– А весь этот спектакль с Пиноккио?
– К вам не имеет никакого отношения. Да и после операции вы будете очень долго хранить молчание. А за это время мы тихо исчезнем из этого городка. Сами понимаете, масштабы тут не те. Но вот вас мы оперировать будем завтра.
…Так оно и вышло. Об одном лишь забыл рассказать научному сотруднику ФБР Бен Румензольд: великий Фрейд перенес 38 операций по усечению лицевых тканей и так и не вылечился...
Однако не это обстоятельство беспокоило просто Пиноккио. Он свято желал лишь одного: за свои пять сольдо купить именно ту азбуку, которую читал настоящий Пиноккио. Благо деньги на это требовались небольшие, и в местном баре всегда к его услугам был свежий выпуск пятицентовой "Дарфорд ньюз". В одном из выпусков было написано, что медико-театральный центр перекупил неизвестный меценат с правом для его обитателей оставаться на местах. Сценарных операций больше не проводилось, Бен Румензольд перебрался в Европу. Европу штормило. Самого Румензольда привлекала Россия с ее необузданным темпераментом, вечной политической нестабильностью и бесконечным обилием сумасшедших. Их даже и клонировать не надо было. Делай гениев поточным методом...
Однажды тихо скончался и забытый всеми Рент Дью, чьи посмертные рукописи тут же исчезли. Хотя, как известно, рукописи не горят. Они еще дадут о себе знать. Мир заспорит об авторстве, извлечется на свет наследие Фрейда, исследователи возьмут друг друга за грудки, и только Пиноккио все еще будет ходить в окрестностях центра, и временами нос у него будет действительно деревянный. Тем он и проживет. Получая по пять сольдо с каждого, кто пожелает дотронуться до кончика его настоящего деревянного носа. А Бен Румензольд тем временем будет стремительно разворачиваться в России. То ли еще будет...

Веле Штылвелд: Синдром aqua alien

1.
На Атлантическом побережье всё случайно и началось… Сначала заговорили о странном звёздном дожде… Как раз шли августовские Леониды, и загадать на падающую звезду было привычным делом…. И звёзды таки падали… И влюблённые загадывали на счастливые дни и годы вперёд… И было от того благостно. Бесконечно благостно и прекрасно…
Затем из портов приписки вышли «морские охотники» американских ВМС, и в прессе заговорили о всплывающих странных капсулах. Были они похожи на разорвавшиеся ежистые каштановые капсулы от зрелых плодов и на плаву напоминали минные корсетки времен Первой Мировой войны, которыми была напичкана далекая от сих изумрудных курортных лагун Балтика. Поэтому и сейчас на всякий случай были вызваны тральщики, и эти полумины, полукорсеты были отбуксированы в отдаленную акваторию Гудзона с надеждой оптом взорвать… И на беду, по привычному военному головотяпству лихо взорвали…
После этих взрывов повсплывали небольшие приборы со странным неумолкающим зуммером. Зуммер был неукротим ни на миг, и, после того, как эти приборы, наконец, выловили, их тут же тщательно загерметизировали в специальных звукопоглощающих боксах, но…
Когда и это было сделано уже с соблюдением всех правил научного такелажа, оказалось, что прошедшие через боксы-поглотители приборы, тем не менее славно запели в головах прибрежных жителей и отдыхающих. Из этого пения местные музыканты насочиняли румбы и танго, всяческие синглы и прочие хиты однодневки, не осознав, что тем самым перебрали на себя некую сонарную информацию, прибывшую на Землю из глубин далекого космоса…
Военные всполошились и не напрасно. Потому что вслед за этим в акватории падения минных корсеток стали обнаруживаться сначала небольшие, а затем всё большие стаи розовых на рассвете дельфинов. Впрочем, пели они как обычные голубые дельфины, но подпушка брюшная у них всё время меняла расцветку с белой на розовую, а с розовой на фиолетовую, которая постепенно остывала до белой. Вот вроде бы и всё.
Так что к падению следующих Леонидов прибавились только стаи розовых на рассвете дельфины, которых стали почему-то именовать aqua alien – «акваалиенсами» и вскоре изловили… Сначала военные, затем ученые, затем держатели дельфинариев, затем промысловики…. Консервы из тушек «аква_алиенсов» прослыли отменным деликатесом, так что от всей этой перепитии остались в памяти только песни….
…Прошло ещё несколько лет. И стало особенно худо. Оказалось, что розовобрюхие на рассвете дельфины все до единого поголовно самцы, обреченные на гордое одиночество. И потомства от них так больше и не было найдено во всем мировом океане. А вот в дельфинарии на восточной окраине Пальм Бич потомство розовому пришельцу подарила синяя дельфиница, которая была помещена с ним в один водный вольер. Никто толком так и не понял всей радости отца, поскольку сразу после рождения розового младенца тот внезапно и скоропостижно скончался. Видно, в том и состояла его отцовская миссия. И никто на это не обратил бы никакого особого внимания, если бы Дольфик не запел тем странным полузабытым зуммером, о котором уже порядком забыли.
К тому же Дольфик был брюшком розовым уже не только на рассвете, а почти всегда, кроме минут волнения. Волновался же он только тогда, когда к нему прикасались человеческие детки с церебральным параличом. В такие минуты он словно напрягался до тихого фиолетового свечения, после чего у детей получался эффект санирования парализованных конечностей, который закреплялся порой на несколько дней, недель и даже месяцев. С тех пор Дольнику стали поклонятся и за деньги благодарных родителей отстроили внешне бронированный аква-апартамент, приблизится к которому не могли не только злоумышленники, но даже алчные к подобным штукам военные.
В таких условиях и прожил Дольфик несколько лет. Как вдруг однажды, при подготовке нового представления для малышей День рождения дельфина, новый аранжировщик записал попурри из тех танго и румб, которые появились в качестве отголосок таинственных космических зуммеров. И это сработало в Дольфике на генетическом уровне.
Как только прозвучали первые аккорды новой фонограммы, как Дольфик выплеснулся из воды, завис над бассейном. А затем стал раскачиваться над ним, как над некой дивной виртуальной колыбелью своей древней инопланетной памяти, словно говоря этим странный речитатив, которым он цепко пронзал мозги своих дрессировщиков, концертмейстеров и зрителей:
«Я всегда успею во вчера, даже в самом отдаленном завтра…»
Он непременно пел эту песню дальнего космического скитальца, а затем плюхался в воду, после чего на несколько минут уходил на глубину. Вот тут-то уже всполошились держатели дельфинария, коим Дольфик приносил баснословные барыши. И они решили тайным образом пересечься с военными, которые не заставили себя долго ждать…
…Пьерфенс Блу прибыл в дельфинарий к вечеру и предложил Дольфику погонять розовый шарик. Как только Дольфик озорным образом поддел его любопытным носом, как тут же шарик распался на два полушария и превратился в цепко присосавшиеся к голове дельфина парочку наушников на присосках…
Час за часом ученые работали над биометрией Дольфика. Альфа-ритм, бета-ритм, гама-ритм…. Алгоритм был привычным… Вызвать радость… Получалось… Вызвать сострадание… Получалось… Вызвать агрессию… Не получалось… В глазах Дольфика наблюдалась какая-то странная неземная боль…. Опять серия испытаний… И опять боль… Опять серия испытаний… И через 24 часа Дольфик впал в транс. В таком трансе киты выбрасываются на берег… И касатки… И дельфины… И снова киты… Во всех океанах планеты… Из бассейна Дольфик мог выброситься только амфитеатр для зрителей. Но его удержала пружинная сетка-рабица. Ученые умы отступили… Представление отменили… У детей, съехавшихся на представление с разных уголков земли в глазах появились крупные недетские слезы…



…Пьерфенс Блу поспешно отбыл в неизвестном направлении… Теперь он исследовал записи телеметрии, датчики были имплантированы и в тело Дольфика… В жировую его подпушку. Похоже, что Дольфик об это знал, но рядом плакали дети… И он решил выздоравливать… Это заметили только на третьи сутки. Случилось это ночью, когда на сонарах кто-то услышал, как Дольфик пытается пропеть знакомое ему по репетициям попурри. Он желал выступать. И утром было сообщено о первом дневном спектакле.
На спектакль пробились самые отчаявшиеся родители. Заплатить за билеты несколько сот баксов было не самым большим подвигом. Заплатить несколько штук баксов – не самым большим отчаянием, заплатить несколько десятков тысяч баксов – не самой большой удачей….
…Пьерфенс Блу внезапно ужаснулся… Он вдруг понял, что он пропустил при исследовании биоритмики розового дельфина Дольфика прежде… Он вдруг точно определил, что Дольфик реагирует на некий странный реликтовый биоритм Зет…. Точно такой же, как и тот, которым было плотно пронизано последнее музыкальное концертное попурри… Ученый поспешно разложил музыкальное попурри на гармоники. И среди них и отыскался тот странный зуммер, который и всполошил научные умы в год возникновения в океане внезапной популяции быстро истребленных розовых дельфинов. Погибли, увы, дельфины и во всех военных лабораториях… Остались генные пробы…. Он затребовал эти пробы и проиграл им чистейший Зета-ритм, биоритм некой инопланетной памяти… И клетки генного материала внезапно начали деление. Одно продолжалось до тех пор, пока длилась гармоника Зета-ритма. Тогда он потребовал из хранилища бокс с одним из всплывших над океанической бездной инопланетных сонаров и извлек его из звукопоглощающей капсулы. Теперь уже ему потребовались звукопоглощающие наушники. И когда он водрузил их себе на уши, он буквально услышал, как биоматериал прямо на глазах стал превращаться в зародыш розового дельфина…. Когда же он его просто увидел, ему перехватило дыхание…

2.
Бен Румензольд, о котором мало кто не наслышан на всем восточном побережье страны, стоял за спиной у вспотевшего за мгновение Пьерфенса Блу, и бродил по его кундалини совершенно новеньким бластером.
– Но позволь же, Бен, - решительно возразил военный исследователь. – Ведь тебя давеча сожгли, э-ээээ, прямо на электрическом стуле…
– К тому же меня решительно траванули, кастрировали, и решительно четвертовали. Что за странную чушь вы несете, коллега Пьерфенс! Я исследователь… Или повторить вам по складам? Ис-сле-до-ва-тель человеческой и земной на-ту-ры. Впрочем, что до человеческой, то вы сами только что изволили убедиться она гадка, мерзко пакостна и, уж простите, за пущий житейский натурализм – просто зло-вон-на… А уж вы и вовсе американская вонючка… Не мною, правда, сие было впервые сказано, да и вы, впрочем, в своем деле не первый. Экий головотяп, думал, что его подсунули эмбрионы глубоководной квакуши, а ему подарили лицезреть самых настоящих реликтовых розовых дель-фи-нов! Дельфинов, черт вам подери!
Неужели вам было невдомек, куманёк, вся значимость обнаруженной вами Зета-метрии? Да это же реликтовый строб-импульс! Вы даже и не представляете, что последует за его нынешней варварской активацией. Нет, повинны, естественно не вы, а лох-концертмейстер Дольфика, но он. По крайней мере, не страдал тугоухостью. Вы, наверное, и бластер сегодня увидали впервые… А ведь ими просто забита Мариинская впадина… Да откуда вам знать… Это вы на Земле пришельцы, а они – автохтоны. Вот и вернулись из глубин космоса за свом…
…Пьерфенс Блу постепенно приходил в себя. На банального убийцу Бен Румензольд всё ещё как-то не смахивал, а закрытого пространства тюремных камер как-то остерегался… Посему Пьерфенсу стал возвращаться если и не внутренний вольяж, то уж по крайней мере минимальный комфорт. Он даже опустился на кресло и посмотрел белесо-синие глаза известного в научных кругах безумца.
– Ваша версия… Да опустите вы, наконец-то, свою пукалку из Мариинской впадины…. Вам досталась последняя. Все прочие давно уже вывезли батискафщики НАСА, а тамошние перестраховщики выбросили весь сей гамуз на пустотелые Луну, Фобос и Даурику…
– Простите, а Даурике, это где….
– Ну, очень, скажем не близко…. Откуда и прилетели розовые Дельфины…
– Так вам и это известно?
– Ну да, они прилетели разоружить грядущие дни землян, разбросали датчики по предполагаемой акватории будущей телепортации транспортов с вооружением древних, но на рассвете словно сошли с ума. Они ощутили внезапный и давно ими забытый прилив сил, и стали опрометью расплываться в район Бермудского треугольника. А заворожили их, вы даже и не поверите, самые обыкновенные розовые рассветы.
Вот тут-то и началась кутерьма. Какой-то головотяп выдал лицензию на отстрел всей популяции… И эти милые братья по разуму вызвали с разных точек галактики линейные галактические патрули тамошнего корпуса мира. Вот и кружат теперь они над землей и требуют объяснений. А ещё хотя бы одного представителя из всей популяции для получения изустной информации о происшествии…
Бен Румензольд как-то неловко покрутил свой бластер в руках. Затем более примирительно спросил у коллеги:
– Сколько времени будет следовать регенерация этого лабораторного образца?
– Пожалуй, ещё шесть-восемь часов…
– А ультиматум они уже предъявляли?
– Ну, здесь дело такое… Они нам ультиматум, мы им меморандум, они нам четвертый космический универсал, в мы им первую, вторую, третью и так далее поправку к нынешней Конституции США. Вот на днях срочно приняли 28-мую о недопущении экзофобии и о праве розовых дельфинов объявить себя первой акванацией на планете Земля. Правда, под эгидой ООН.
– А что ООН?
– Это говорят проблема ЮНИСЕФ, мол, по мнению земных ученых интеллект дельфинов равен интеллекту младенцем…
– А что галактические парламентарии стали возражать?
– И ещё как! За трое последних суток срезали в глубинные мирового океана прямо со стационарных орбит восемь военных спутников…
– А наши на это…
– Вроде бы сцепили зубы и принялись прочесывать акватории десанта розовых дельфинов – миллиметр за миллиметром…. Всего генетического материала только и наколупали всего на одну лабораторную особь. Вот подрастает… Но у них иной алгоритм. Строб импульс пробивает пространство каждые несколько наносекунд. Далее идет градация – 10, 100, 1000, 10 000 подобных импульсов…
– О чем это вы, дружище? Это же даже не высшая математика….
– В том-то и дело, что не высшая, каждые 10 000 наноимпульсов они уничтожают на Земле один военный объект…
– И как успехи?
– Иран уже не страшен на ближайшие 10 000 лет, мировой ислам обезоружен – разве что остались одни бедуины-подводники с какого-нибудь жюльверновского «Ноутилуса». А вот страны демократии, тем есть что терять…. Они вычищают планету миллиметр за миллиметром – вплоть до минных полей прошлых мировых и колониальных воен до древнейших артефактов. Например, точно уже известно, что в Индии уничтожена тайная флотилия вирагами, состоявшая из 250 единиц боевых платформ на 40 человек каждая.
Это даже хорошо, Бен, что вы отыскались сами. А то вас бы непременно нашли…
– Это ещё зачем?
– Дело в том, что потомок военной океанической синей дельфинихи Альги и последнего розового Дельфина по космическим законам сам имеет право выбрать себе, скажем мягко, гражданство. И до сих пор Дольфик чувствовал себя у нас вполне поземному. Но теперь в дурацком представлении для церебрально больных детей его готовят к выступлению в шоу День прибытия Дольфика на планету Земля. Вот мы и боимся, как бы он не стал днем его убытия… И знаете почему? Потому что этот проклятый Зета-ритм работает по типу метода обучения иностранным языкам по методике Илоны Давыдовой…. Музыка играет, Долфик танцует и настраивается на скрытый алгоритм, но, продолжая врачевать малышню, передает и зрителям желание убраться с нашей планеты куда-нибудь да подальше…
– И как далеко?
– Да на всё ту же Даурику!
– Но ведь туда же телепортировали бластеры! А значит и вой возможный будущий заработок. Одним словом, я помогу вам ускорить генерацию лабораторного aqua alien, а вы меня доставите на последнее представление Дольфика.
Бен Рузензольд имел необходимые знания.
Пьерфенс Блу имел должные полномочия.
Ученые договорились. Кто-то бы назвал эту сделку сговором чуть ли не с самим дьяволом, но Бен Румензольд давно изучал дельфиньи популяции и точно знал, что именно они управляют глубоководным океаническим миром… В том числе и гигантскими кальмарами, достигающими в длину до тридцати метров. Одни только щупальца этих монстров достигали порой длину до 18-22 метров. Но одной такой щупальце и был передан патрульному па Мариинской впадине дельфину столь обожаемый Беном Румензольдом бластер. На бластере сохранилась слизь глубоководного Голиафа… Из слизи и извлек Бен Румензольд ген роста, введенный им в состав сыворотки. Сыворотку ввели в гипофиз лабораторного aqua alien, и розовый пришелец был сформирован и выслан на патрульный корабль галактического патруля, после чего разрушения военных объектов землян были остановлены. В ООН констатировали, что де-факто на земле возникли огромные безоружейные регионов стран. Более того, из сознания ученых этих стран были изъяты даже самые мало-мальские военные алгоритмы. А вооруженные арсеналы США и России сократились в пятеро.

3.
Бена Румензольда в дельфинарий, в котором предполагалось выступление Дольфика, тут же доставили на военном вертолете, который, нарушая все запреты мирного времени, прошел над самым курортным побережьем на предельной крейсерской скорости. Прибрежные псы – и те, тут же взвыли и чуть оглохли, а уж молодые кокотки и вовсе подумали с неожиданной для себя грустью: «Ну кому я здесь себя предлагаю» в минуты, когда их бюстгальтеры на приспущенных игриво бретельках были унесены в море…. Один серфингист под парусом оказался в эпицентре этой эмиссии лифчиков и едва от этого не утонул. Они всем весом своей неожиданной значимости отшвырнули его в воду, и вынырнул он не сразу, но уже с чьим-то ну очень вместительным бюстгальтером на голове. Его тут же начали снимать для местной кинохроники…
Впрочем, чего не бывает….Бен получил место между двумя центральными пилонами точно посредине третьего ряда, и как только присел, разоруженный еще в лаборатории и обысканный там же, он, как злодей, был почти безопасен. К тому же он вызвался рисковать в непредсказуемое для ничего не подозревавших зрителей время.
Выступления началось, как и обычно, с водных акробатов. Затем последовало синхронное плавание почему-то атлетически сложенных пловчих, чьи далеко не грациозные «па» напоминали произносимую почему-то почти по-русски «берОзку», и из-под которых и пронырнул в пространство над гладью акватории дельфинария сам герой представления Дольфик.
Зазвучало бравурное «парад але» и внезапно дельфин выплеснулся из воды, сделал стойку в геометрическом центре акватории и волчком пронзительно вырвался в двухминутный полет…. Летел он с тихим пением, напоминавшим свист пустынного ветра, летел он с пением, в котором каждый вдруг увидел себя во всей полноте времени и пространства.
Бена словно выпучило наружу. Над ним нависала каждая отдельная клеточка его тела. Он мох потрогать её, перекатить до попущенному ей пространству из одного конца площадки для выгула отдельных хромосом, и вдруг он почувствовал, как Дольфик пытается перемещать и чистить его собственные хромосомы, тихо приговоривая при этом на борт галактического патруль:
- Внимание, передо мной хромосомные коды закоренелого земного убийцы. Подготовить карцер, подготовить карцер, подготовить карцер… Начинаю изъятия первым….
Больше он уже ничего не слышал. Глаза его налились свинцовой тяжестью и он уже не мог ощущать дальнейшего. Клетка за клеткой проходил он одновременно трансформация, сепарацию и телепортацию, превращаясь в розоватого пушистого Даун-младенца. Из этого младенца вновь изымались коды земной ущербности и вместо них впрессовывался безвредный, но интеллектуально бесполезный генный мул – Бен Румензольд превращался в человека дождя. Он становился вечно обтекаем и значим своим осознанным мерзким земным ничтожеством, его разрывали на части комплексы своего прежнего научного слабоумия, он страдал и перерождался – теперь в него стреляли из бластера, затем он соскальзывал на дно бассейна, поскользнувшись на банановой кожуре, которую сам однажды бросил под ноги фоторепортеру, которого безжалостно раскусила пополам и выплюнула в розовой кровавой пене очень недобрая акула, которую демонстрировали здесь прежде…. Дольфик его трансформировал и пытал, нравоучал и разрывал на куски, целил и бичевал, а Бен Румензольд в это время уже находился в галактическом депортации, где над ним уже измывались галактические палачи, для которых палачество было особым ярким искусством.
Дети, рожденные с церебральным параличом, отстрадавшие каждый шаг свой на планете Земля в это время смотрели океанические розовые рассветы. Дольфик не показывал, как убивали по лицензии розовых инопланетных красавцев. Дети не должны были этого знать. Ведь земные дети даже не всегда во сне могли увидать розовых дельфинов, а тем более понять, для чего они возвратились в жесточайший из миров во всей нашей галактики – в жесткий человеческий мир. Но Дольфик так показал им эти удивительные розовые рассветы, что ни одни из малышей не испугался, когда вместе с Дольфиком началась у них коллективная депортация на звездный корабль космического патруля…
– Эх, люди, люди – только и говорили тамошние эскулапы. Собственных детей не можете по-божески привести на отведенную вам Богом планету, а всё грезите и грезите о войне…. Дети постепенно превращались в древнейших птиц. Там в эпохе ящурозавров им возвращали крылатость, затем их клувьи носики обретали упругость мокрых и соленых морских обтекателей, становясь дельфинятами. Теперь им был доступен и понятен реликтовый Зета-ритм, и дети начинали понимать за чьи грехи земные они так и недообрели себя в мире вечно озлобленных земных людей, и уже испеленные физически дети начинали рыдать. Им больше не хотелось покидать своего вновь обретенного звездного пристанища патрульной галактической миссии, но тогда Дольфик снова возвращал им виденье розовых рассветов в открытом земном океане, таких тонких и нежных, из-за близости к которым и погибли собратья инопланетного отца Дольфика космические миссионеры – розовые дельфины, названные прозаично и серо aqua alien.
Дольфик прощался… Теперь его обволакивало серебристо-серое вязкое пространство, прикасаясь на прощание к которому дети дарили Дольфику маленькие розовые протуберанцы… Затем их телепортировали в ложи дельфинария, в котором всё ещё выступала голограмма розового дельфина Дольфика, чарую всех последним красочным шоу. Затем выступление прекратилось, и здоровые дети своими здоровыми уже ногами подошли к кромке пустого уже бассейна и дружно и крепко зааплодировали здоровыми уже руками. Затем рукоплескания перешли в бурные аплодисменты…
…И было бы совсем благостно, если бы только не случилось обыкновенное земное завтра…. Вновь стали рождаться дети с церебральным параличом, генералы, политики и вожди с церебральным параличом совести, и даже планетарные преступники похлеще Бена Румензольда, который получил бессрочный тюремный срок где-нибудь на астероиде Покаяния, где палачи так и не обучились за долгие тысячелетия просто так сидеть без работы. А дельфины. Говоря, что и они не забывают теперь дорожку на свою историческую прародину, и даже иногда именно они дружной подкрашивают рассветы над нашей родной планете где-нибудь у Бермудского треугольника. Ну, как этому не поверить?

10-13 апреля 2010 г.

• Явление розового дельфина врезалось в подсознание, и тогда потребовалось подтвердить свои ощущения информационно. И здесь случилось посмотреть в Интернет:
Редкий розовый дельфин, который, по словам биологов, является первым замеченным в природе дельфином-альбиносом, сфотографирован в озере Калкасью на юго-западе штата Луизианна, около устья реки, расположенной к северу от Мексиканского залива.
Уникальное млекопитающее запечатлел на камеру капитан лодки, 42-летний Эрик Руи, который с тех пор начал наблюдать за розовым обитателем вод, изучая его повадки. По словам Э. Руи, дельфин, тело которого имеет яркий розовый цвет от кончика носа до кончика хвоста, практически никогда не появляется без своей "свиты", в которую входит, по мнению мореплавателя, его мать, следующая за отпрыском по пятам. Вся компания - обычного серого цвета. Поведение "гламурного" млекопитающего ничем не отличается от поведения сородичей. Кроме того, что он реже появляется на поверхности.
По словам экспертов, розовый дельфин, смотрящий на мир красными глазами, является редчайшим представителем альбинизма.
"Он был полностью потрясающего розового цвета, - вспоминает Э. Руи. - Я никогда не видел ничего подобного. Все его тело было одного цвета и выглядело так, словно он только что вылез из бочки с краской".
По словам ученых, появление дельфина-альбиноса обусловлено генетической расположенностью, а не плохой экологией.
"Я не видела дельфина подобного цвета ни разу за всю свою карьеру, - говорит Регина Асмутис-Сильвиа, старший биолог Общества защиты китов и дельфинов. - Хоть этот дельфин и выглядит розовым, он альбинос, что можно понять по его розовым глазам. Альбинизм - генетическая черта, но каким образом это животное унаследовало его, непонятно".
В Амазонке тоже обитает уникальный розовый дельфин Одним из самых интересных млекопитающих реки Амазонка является розовый дельфин. Существует множество легенд об этом загадочном животном Самой популярной считается история о том, что во время полнолуния дельфины превращаются в красивых мужчин, которые соблазняют местных девушек.

2007-09 гг.

Украина - 2010

Авторская графика киевской художницы Ирины Диденко "Украина-2010" - боль и надежда, мрак и проблески света ... С чем выйдет страна!?